— Я до царя дойду и на тебя самого челобитье подам!.. — сквозь рыданья успел выкрикнуть Бачурин, прежде чем плеть начала рассекать и кровавить белую кожу на спине...
До пятидесяти ударов не досчитали нескольких. Писарь трясущейся рукой дописал пытошное признание, присушил чернила песком. Аверкий, взяв и читая, морщился на прыгающий почерк.
— ...пытуемый на пристрастном допросе признал и честно подтвердил, что оговорил Якова и Григория Строгановых, именитых торговых людей Перми Малой и Великой, а такоже их прикащика в мурманской волостке Кола Амоса Баженина, будто бы де они имеют злостный умысел противу государевой казны и самого царя и великого князя всея Русии... А сделал тот поклеп, дабы именитых людей Строгановых выжить из кольской торговли с иноземцами и самому в оной торговле иметь долю...
Бросил лист на стол писцу:
— Перебели два раза, и пусть в губной избе скрепят печатями. Один список мне, другой колмогорскому губному старосте.
Затем подошел к скамье, на которой всхлипывал и стонал поруганный, дрожащий всем телом купец. Его уже облили водой, светло-красные струйки стекали по бокам с изорванной спины. Аверкий опустился на корточки возле купецкой головы и негромко заговорил:
— А не за что тебе государю челом на меня бить. Я, царев опричник, клялся измену зубами выгрызать и всю нечисть метлой поганой выметать. Ты ж государю клевету хотел поднести, аки сущую правду, лжою своею опутать. Таких, как ты, я на обед по паре съедаю. — Он взял купца за волосы и поднял от скамьи голову, чтоб смотреть в глаза. — Запомни: с опричниной не шуткуют. Сперва ты верхом на ней других топчешь, а после она тебя топчет. Если же разонравились тебе опричные порядки — подай-ка царю челобитье, чтоб отменил их... Ну что, расхотел на меня кляузничать?
Коротким и жестким ударом он приложил купца лицом о скамью, разбив в кровь.
2
Лодья, неспешно шедшая по течению двинского устья, мягко ударилась обо что-то. Чуть дрогнула деревянным телом и ровно поплыла дальше в светло-прозрачной поморской ночи. Будто столкнулась с большой рыбиной или с подводным зверем, каких тут никогда не водилось. Никто и не заметил, только подкормщик, кемаривший у руля, огляделся да и пристроил удобнее отяжелевшую голову.
Густая, до звона в ушах, тишина разбудила Палицына, спавшего на носу лодьи. В полусажени от себя он узрел нечто, представившееся то ли продолжением сна, то ли призрачным северным виденьем.
— Ты кто? — Он взмахнул рукой, отгоняя девицу. На всякий случай пробормотал: — Женатый я. Уходи.
Но девица не прогонялась. Сидела на дощатом настиле, поджав под себя ноги и сложив на коленях руки. Смотрела на него внимательно, любопытно, изучающе. Одета же была по-дикому, в кожаную самоедскую рубаху, препоясанную широким ремнем, на котором висело много вещей, потребных в бабьем обиходе. На голове гладкая кожаная шапка, расшитая цветными лоскутками, а из-под нее свисала на плечо куцая светлая коса.
Аверкий хотел было погнать ее криком, но девка быстро приложила палец к губам и хитро улыбнулась. Он окинул взором лодью и поразился, не увидев ни единого человека: ни своей дружины — шестерых стрельцов, четырех пушкарей, слуг и походных холопов, ни городовых дел умельца Селиверста Бывальцева, ни корабельных людей. Лишь полуспущенный парус тихо трепетал, чуть оживляя помертвевшую лодью.
— Где все?! — Он встревоженно сел, переведя взгляд на дикую девку. — Кто такая?.. Что молчишь? Откуда взялась?.. — С языка сама собой слетела внезапная блазняще-страшная догадка: — Ты русалка?!
— Я — нойда. — Девка снова улыбнулась, и в ее улыбке была внезапная повелительность. — Не бойся, я не сациен. Сациен быстро утащила бы тебя в воду. Я не хочу, чтобы ты ушел под воду...
— Как ты попала на лодью? — Аверкий беспокойно рассматривал ее. Если б не дикие одежды и слишком жидкая косица, девица была бы пригожа.
— Моя сайво-гуэлле, дух-рыба привезла к тебе.
— Зачем? — Загадочный ответ вовсе сбил с толку.
— У тебя есть то, что мне нужно. Я хочу взять... Но сначала отдам тебе что-то.
Она отвязала от пояса короткую тонкую веревку с узлами и как дар протянула Палицыну.
— В ней завязаны ветра. Когда развяжешь первый узел, падет малый ветер. Развяжешь второй — задует сильный ветер. Из третьего узла вылетит совсем буйный ветер, поднимет бурю. Они полетят в ту сторону, какую укажешь.
Девка, наклонясь, вложила веревку в безвольную руку Аверкия.
— Не выбрасывай. Тебе это пригодится.
Легко поднявшись, она шагнула к борту. Оглянулась, опять с манящей улыбкой. Села на борт и, ловко перекинув ноги, прыгнула. Палицын с изумленным вскриком вскочил, перегнулся через бортовую обшивку лодьи.
Никаких следов на воде. Девица пропала, точно и не было. Греза, морок, наважденье. Беззвучно плескала о лодейные бока Двина. Будто оглушенный, Аверкий долго стоял без движения, завороженно всматриваясь в светлый речной ток.
— Ай сронил чего, Аверкий Иваныч? — Рядом возник Спирька, зевающий во всю свою широкую пасть. — Вот не обыкну никак: утро тут али день? Али ночь еще?.. Гляди-ко. Соль, что ль, везут в Колмогоры?
В полуста саженях шли на веслах один за другим два плоскодонных дощаника, на каждом насыпано по белой соляной горе.
— Из Нёноксы. Ай монастырские, — сообщил Спирька, нахватавшийся знаний от колмогорских пристанских мужиков.
С кормы лодьи донеслась перебранка судового вожа с подкормщиком. Мощный стрелецкий храп, казалось, добавлял трепетания парусу. Палицын, уже решивший было выбросить дикую грезу с девкой из головы и сердца, вдруг увидел в руке размочаленную на концах веревку с тремя узлами.
Замахнулся, чтобы бросить подальше в реку. Но отчего-то остановился, сжал узелки в кулаке.
* * *
Николо-Корельский монастырь пристроился на самом левом устье Двины. Совсем недалеко дышало море, а на больших лодьях и иноземных кораблях только с моря и можно было подплыть к обители, хозяйствовавшей на этом берегу Студеного моря. Для аглицких немцев, объявившихся тут почти два десятка лет назад, монастырь стал первой пристанью на Руси. Потом уже они обустроили свои торговые причалы напротив через реку, на Яграх — острове, приглянувшемся им зарослями цветущего шиповника и оттого прозванном Розовым. Отстроили гостиный дом, амбары и всякое лето разгружали здесь до десятка своих кораблей, забирая в обратный путь то, чем богата Русь и что сторговали в Колмогорах у русских купцов. Еще год назад в речном рукаве между монастырем и аглицкой Никольской гаванью сновали карбасы, дощаники, морем вокруг двинских островов частили насады, важными гостями шествовали заморские трехмачтовые суда величиной с хоромы.
Теперь о той бурной жизни напоминал лишь одинокий корабль, давно стоявший на ягорском причале, никуда не торопившийся. Только монахи знали, сколько немцев оставалось в гостином доме на Яграх. Те иногда приплывали в монастырь, покупали скот, рыбу, хлеб, со скуки слушали русское богослуженье и пытались любезничать с бабами-богомолками. Женки шарахались от немцев, как от черта.
С одним из них Аверкий столкнулся у монастырских ворот.
— Шульц?! — От изумления глаза полезли на лоб. — Ты?!
Босой лицом немец, сперва остолбенев, вежливо приподнял свою широкую, как блин, заморскую шапку, затем натянул ее глубже на лоб.
— Я не ест Шульц, господин меня с кем-то путайт.
— Ни с кем я тебя не путаю! — возмутился Аверкий. — Как ты здесь очутился? Бороду соскоблил... Поговаривали, ты сбежал после того, как...
— Я снова говорийт, господин ошибайся. — Палицына полоснул холодный и острый взгляд иноземца из-под шляпы. — Я ест Уильям Гилмор, представляй англиски торговый Москоу компани. Чест имей.
Откланявшись, немец зашагал по мощеной брусом дороге к берегу. Аверкий смотрел ему вслед, невольно сжимая кулаки. Вдруг обернувшись, он увидел на высоком крыльце монастырского гостевого дома государева посла Ивана Старого с кружкой в руке, тоже глядевшего в его сторону. Старый не только по прозванию, но и годами, Иван Григорьевич пренебрежительно выплеснул содержимое кружки под крыльцо и скрылся в сенях. Палицын, злясь на себя и на проклятого немца, а может, и на бодливого старика, ринулся к гостевому дому...
