— Ну? Что говорят?
— За горододельцем послано. Лодья морская ввечеру будет. — Холоп быстро и нахально засунул в рот кус мяса. — Перегрузят походное снаряженье, с утрева можно плыть. У самого моря в монастыре засел царев посол Иван Григорьич Старый, что в Норвегу отправлен. Дожидается, пока ему посольскую деньгу со дворов соберут... — Спирька дожевал и кивнул на отверстую дверь. — К тебе, Аверкий Иваныч, колмогорский купчина просится. Поминков три бочки сгрузил с телеги. С палтасиной, говорит, с сельдью да с семужиной. В дорожку воеводе, мол, пускай отведает бачуринского посола.
Он навалил в блюдо горкой ломтей окорока, изукрасил сверху рыжей подливой и поставил перед хозяином. Доверху наполнил высокую кружку светлым вином.
— Спутал с кем, — отмахнулся Палицын. — Рано мне в воеводы. Отошли его прочь.
— Не, не спутал, — с довольной рожей молвил Спирька. — К воеводе Палицыну, говорит, для тайного разговору про государеву корысть. Купцом Бачуриным прозвался.
— Бачурин... Бачурин... — Аверкий нахмурился и перестал есть. — Ладно, позови. Сам во двор пойди. Чтоб не подслушивал под дверью, слышь?! — крикнул он вслед убегшему холопу...
Гость вошел, степенно держа себя перед служильцем царского двора. Снял богатую шапку, надломил поясницу в поклоне.
— Здрав буди, воевода. Двинской торговой человек Бачурин, — назвал он себя и, оглядясь, без приглашенья пристроил широкие телеса на лавку. — Со словом до тебя.
Сам без зазрения пустил очи разглядывать московского посланца, будто сваха — девку на выданье. И видно стало, как засомневался — не слишком ли молод для важных государевых дел? Аверкий в свой черед усмехнулся: купчина обрядился будто под венец — малиновые сапоги, поверх смарагдового зипуна — атласный в узорах опашень с бобровой оторочкой, шапка из парчи. Дворянину впору такие одежды.
— Воинским головой зови, не ошибешься, — поправил его.
— Наслышаны мы, — с достоинством кивнул Бачурин, — будто царь и великий князь отправил тебя со стрельцами и пушками до Мурмана, крепостной град ставить на монастырской реке Печенге. — Не дождавшись ответа, продолжал: — Государево око далеко зрит. Отседова, от Колмогор-то, Мурман далеконько, в Москве-то и вовсе не слыхан, не видан... А у нас-то Палицыны — ведомый род, — вдруг переменил он разговор, видя, что Аверкий заскучал. — Ешшо я малой был, а в Колмогорах наместничал Афанасий Иваныч Палицын. С отцом моим, Куприяном Бачуриным, уважителен был. Не родня ли?
— Дед по прямой.
— Убивца-то так и не сыскали тогдась. — Купец истово обнес лоб и грудь крестом. — С самой Москвы, с Разбойной избы подьячие приезжали обыскивать, а не нашли. Прям тута он и жил, в наместничьем дому, тута и принял смертно мученье.
Аверкий, отхлебнув вина, заперхал. Пока кашлял, Бачурин вновь съехал на другое.
— Крепко ли здоров государь наш Иван Васильевич? Не хворает ли?
— Не хворает.
— Вот и слава те, Господи. Ну и мы царскою милостью живы-здоровы. И не сеем столько, сколько в жнитве берем. Вона какова милость-то царска к нам, грешным.
— Сколько ж в серебряных рублях той милости вышло, которую из варзужских мужиков тогда палками вышибли? — со злым прищуром спросил вдруг Аверкий.
Бачурин смотрел невинно, будто невдомек стало, о чем спрос.
— Что глядишь как непорочная девица? Напомнить, как ты донос царю подослал, будто тяглецы из Варзуги в казну долг не платят?
— С братовьями старейшими челобитье то государю подавали. — Купец заосанился. — По чести писали. Откуп десятины с Варзуги наш был, а мужички задолжали четыреста рублев. Земщина лишала прибытка государеву опричну казну...
— Только мужики те про этот долг ни сном ни духом не ведали. Под битьем не вспоминали.
— Подл народишко-то, — слащаво заулыбался Бачурин. — За полушку и освежеванье вытерпит, а волею не отдаст. А рази недоволен остался государь нашим усердием? Две тыщи рублев в казну пошло.
— Доволен, — отрезал, будто плюнул, Палицын.
— И слава Богу. Опричнину-то не хочет ли отменить? — будто мимоходом, однако настороженно осведомился купец. Получив в ответ качанье палицынской головы, вновь повеселел. — Опричнина есть царска мудрость и велика государева польза... А я к тебе, Аверкий Иванович, и пришел с государевым делом...
Четверть часа спустя Палицын был в подробностях введен в оное дело. Поелику царь Иван Васильевич осерчал на аглицких немцев и торговые грамоты с ними порвал, а все товары их забрал в казну, нынче в Колмогорах не стало торговли с иноземцами. От чего всем купецким людям на Двине великий убыток и беда. Можно было б помочь делу, торгуя с другими немцами, голанскими да брабанскими, в волостке Кола на Мурмане. Но там почти хозяевами сидят пришлые пермские и вычегодские купцы Строгановы, Яков да Григорий. Подбили под себя всех каргопольских и онежских купчишек, иным прочим в кольскую торговлишку не проникнуть — будто заплот поставлен. Строгановский прикащик Баженин платит мзду кандалажским подьячим, сборщикам пошлин, а царской казне лишь малая доля прибылей перепадает. Помимо того, на строгановских дворах у Кольской губы и на солеварнях прикащик Баженин собирает изменных людишек, бежавших с Новгородчины в лопские земли от прошлогоднего царского гнева и царских казней.
— Сколько ж бежало их? — спросил Аверкий, нехотя вспоминая опричный поход прошлой зимы, резню в Торжке, Твери, Новгороде и прощальный взор убитого новгородской рогатиной отца. Простолюдин, который орудовал той рогатиной, тут же был изрублен в куски.
— Тыщи, — заверил Бачурин. — И дале Мурмана побегли бы на полуночь, кабы море не остановило. Строгановы-то и примыслили тех изменных людишек на лодьи сажать и свои пермски да вычегодски вотчины ими заселять. Там и царска рука до них не дотянется.
Но и на том строгановские вины не закончились. Бьют царю челом двинские купцы Бачурины, что прикащик Баженин с хозяйского ведома и умысла клевещет на них. Будто-де Бачурины в сговоре с аглицкими немцами пять годов назад науськали своих людей на голанского купца Филипку Винтерконига и вырезали всю его лодейную дружину вместе с ним, а товар пограбили. А ничего того и в помине не было.
Из рукава зипуна Бачурин извлек свиток, положил на край стола.
— Тут все отписано как есть.
Аверкий брать свиток не стал.
— А не боязно со Строгановыми тягаться? — спросил с подковыркой. — Те со своими пермскими вотчинами сами в опричнину попросились, и царь им не отказал.
Бачурин ответил прямым и упрямым взглядом.
— Подымешь ли сие дело, господин воинский голова? В накладе не останешься.
— Подыму, — не моргнув, обещал Палицын. — Сей же миг подыму. Спирька! — заорал он, зная, что холоп все равно не пошел во двор, как велено, а залег в доме поблизости...
Спустя короткое время Бачурина вывели из дому под руки двое стрельцов. Остальные бегали, собирая потребное для допроса — скамьи, ремни, стол, писаря с перьями, бумагами и чернилами. С конюшни принесли плети, приволокли бочку рассола. Колмогорская челядь наблюдала с изумленной опаской, разинув рты. Писарь дрожал от ужаса. Бачурины на Двине первые после царя и митрополита люди. А ныне одного из них будут сечь?!
— Доносчику первый кнут, — скушно, как о будничной докуке объявил Палицын и кивнул стрельцам.
Купец будто только теперь понял, что хотят с ним делать. Он выпал из опашня к ногам Аверкия и попытался обнять его сапоги.
— Не соромь, воевода! — страшно закричал. — Что хошь тебе... серебра, мехов...
Палицын брезгливо отпихнул его. Трое стрельцов сдергивали одежды с ползающего по земле купца. Тот ревел белугой и извивался оплывшим телом, беспомощно лягался.
— Царю... верой и правдой... Пощади, воевода... Неложно тебе говорил... за что бить хочешь?!
Нагого и воющего купца подняли, уложили провисшим животом на скамью. Обездвижили руки и ноги ремнями.
— Подтвердишь свои слова под пыткой, дам ход твоему челобитью. — Аверкий помахал в воздухе свернутой грамоткой. — Порфирий! Приступайте.
