— Леший с тобой, Мартьян, — в сердцах сказал Палицын. — Не надо волока. Идем в Колу.
Растревоженная душа легко поддалась помыслам-уговорам: второй волок без передыху был бы людям в большую тяготу, а поп Василий никуда не денется, путь его известен — в Кандалакшу. Только не сразу Васюк догадался, что причина его легкого согласия с кормщиком совсем иная.
Не хотелось ему вовсе трогать прощеного Богом попа.
* * *
Кольский погост меж двух речных устьев составился из Благовещенской церкви и Никольской часовни, церковного подворья да трех поморских изб. Позже всего в нем обнаруживались две нелепые халупы с плоскими кровлями, прилепившиеся с заднего краю погоста, не похожие ни на амбары, ни на рыбачьи станы. То было лопарское жилье, которое здешняя крещеная лопь с грехом пополам навыкала строить из дерева, учась у поморов.
Осмотрев все это и пересчитав по головам местных обитателей, тех, что не ушли на промысел, Васюк Палицын в лодке-осиновке вернулся на монастырский остров. Остров же был безлюден. Раньше в обители жительствовали два десятка чернецов — немногим меньше, чем людей в самом погосте. Но седмицу назад братия скопом снялась с места и пропала в лопских мхах. Единственного оставшегося монаха Палицын велел привести в трапезную для допроса.
Чернец-средовек с аккуратно стриженной бородой, по говору — из поморов, уверенно войдя, поклонился на образа и сел на скамью против Палицына. На стол сложил большие мозолистые руки с въевшейся смолой. Назвался Онуфрием.
— Спрашивай, государев человек.
— Да ты и сам знаешь, о чем спрашивать буду. Сказывай сразу. Какая напасть монастырь извела?
— Напасть, говоришь, — усмехнулся монах. — И вправду-от напасть. Игумена Феодорита, сбесясь, выгнали. Сами побежали, страхом гонимы. Харлампий всему зачинщик. Он братию подбил бунтовать.
— Бунт? — У Васюка глаза полезли на лоб.
— Ha-ко, не в одной Москови-то людишки бунтуют, и на Мурмане русачки мятежны заводятся. Устав у нас строгой, а земля неприветна, кормит скудно. Про нестяжателей-то знашь? — Степенный и неспешный поморский говор лился как тягучая сосновая смола. — Феодорит-от наш — из их. Имение какое к обители прибавлять не желал. Своими руками кормились — что в море наловим, то съедим але на хлеб обменяем. О сем годе не стало хлеба. Тут и Харлампию вожжа под хвост попала. Озлил братию на игумена за его нестяжанье-то... А сам человек смутной да пришлой. Года не жил тут, прибежал по осени. Постригся где — не знамо. Да какой он монах, тьфу... гнилая репка. Соловецким чернецам позавидовал. У тех-де жалованны земельки да угодья, да грамота от царя на беспошлинну торговлю, сыто живут, а мы как зайцы по весне тощи, кору гложем.
— Где ж теперь ваши бунтари?
— На Печенгу подались, под Трифонову руку. Сдумали, будто он их прокормит. У Трифона-то лопяне дают монашески обеты. Свои тони рыбны, озерны да олешков монастырю жалуют во владение... На то и позарились. А преж того хотели другого игумена себе по норову выбрать, да спужались: Феодорит-де властям нажалуется и пришлют по их души государевых служилых людей... Ты-то, я гляжу, по иному делу море досюда перепахал?
— По иному. Ну а ты отчего со всеми не ушел?
— Я тут постриг принимал, а обетов перебегать с места на место не давал, — с суровой думой на лбу ответил монах.
Васюк переложил с лавки на стол книгу в малую долю, в дощатом переплете на ремнях. Нашел ее, когда осматривал келью Феодорита. Открыл было прочесть что первое попадется — а страницы испещрены непонятными знаками, будто писано тайными письменами. Крепко не понравилась ему книжица. Долго листал ее, тщетно надеясь понять, какое еретичество или, может, темная колдовская наука кроется под этой тайнописью. Получалось, верны были подозрения Афанасия.
— Знаешь ли, что сие за чернокнижье? И откуда оная мерзость у вашего игумена?
Онуфрий откинул крышку, перелистнул. Опять усмехнулся.
— Сие не чернокнижье. То Феодоритова выдумка — лопское письмо. В монастыре-то он служил на нашей, словенской молви, а там, в Коле, лопарям на их наречии читал богослуженье. Говаривал, каждому людскому роду-племени на своей молви удобней Бога понимать и хвалить. Сам азбуку им составил, молитовки и Писанье перетолмачил.
— Азбуку? Сам?! — ошеломленный Палицын устыдился самого себя и своего поклепа на игумена-подвижника. — Как Стефан Пермской, креститель зырян?!
— А книгу, видать, не успел из кельи забрать, — хмуро потупился Онуфрий.
Взору Васюка представилась картина изгнания Феодорита из своего же, своими руками построенного на голом месте монастыря: в чем был, не дав даже торбы и плаща в дорогу, ладно, если не побитого, настоятеля тычками спихивают в лодку и выталкивают с острова. Молча, сделав дело, не глядя друг на дружку, расходятся...
— Хороши же иноки-богомольнички, — с тихим гневом вымолвил он.
* * *
Пучок горящей лучины тихо потрескивал. Лето шло к закату, и светлые ночи, когда можно было у окошка читать книгу без огня, канули вместе с солнечным жаром. Так же тихо звучал в келье голос старца.
— Прощайся с женкой, Василий. Была она тебе на пути покаяльных искушений верной подмогой, но теперь твой путь в иную сторону от нее. Между землей и небом отныне твое место, в иноческих трудных подвигах.
Феодорит осенил благословляющим жестом стоящего перед ним на коленях.
— Схорони жену да поспеши на Печенгу. Ежели впрямь понесет нелегкая моих обуянных чадцев из Колы к Трифону, опасаюсь — найдет там коса на камень, волна на волну, громы ярые прогремят. И кто кого своим острожелчием одолеет — неведомо... Поспеши, сыне, именем Божьим заклинаю, не замедли. Встанешь меж ними, утишишь страсти. Даст Бог, постриг там примешь. Постриг от прежних грехов обновляет, потому иерейское звание при тебе останется. А я молитвой тебя и Трифона укреплять стану... Карбас свой оставь где ни то. Мои лопляне тебя до Колы реками довезут, а там до Печенги тундрами на олешках доберешься. Ну, с Богом поспешай!
7
С края сопки, венчанной сосновым бором, раскрывался вид печальной и скудной мурманской земли: оловянные воды неспешной Печенги, темная стена заречного леса в седой дымке тумана, отцветшие и пожелтевшие луговины по берегам, тундровые увалы выше по реке, темно-серые каменистые россыпи, одинокие валуны размером с амбар. Справа между увалами приютился зимний лопский погост, покинутый на лето кочевыми обитателями. Слева ныряла в Печенгу шустрая речка Мана. В пазухе между ними пристроился Трифонов монастырь. Церквушка, широким острым верхом похожая на лопскую вежу, несколько избенок и длинный амбар на шести курьих ногах из древесных комлей. Пяток шалашей, где временно поселились буйные монахи с Колы, и растущая с каждым днем гора бревен для нового строительства.
До устья Печенги у морской губы, где осталась колмогорская лодья, отсюда было несколько десятков верст. Вестимо, если ставить тут сторожевую крепостицу, размышлял Васюк Палицын, то возле губы, дабы был доступ к ней судам с моря. Да и монастырю, который сделался бельмом в глазу у норвежан, крепкие стены не помехой бы стали. А лучше — переставить обитель к губе и быть ей там под защитой крепостицы.
Васюк разгорелся мыслью: двойной щит на порубежье — воинский и молитвенный! Если б и Трифона вдохновить ею да озаботить оной государевой пользой двинского наместника, кто б ни был им, Афанасий или другой, да самому царю донести сей благий помысел... Но задумки Трифона, которыми тот поделился с Палицыным, были иного свойства. Печенгский игумен мыслил необходимым воинский острожек в Коле, а здесь, у Варяжского залива, надобно положить обоюдный предел норвецким и русским владениям, прочертить рубеж, чтоб ни та, ни другая сторона его не переступали, и дань с лопарей брали б только со своего краю. Со временем тот же предел воздвигнуть и перед свейскими даньщиками, на то и потребуется воинская сторожа в Коле. Все эти замыслы Трифон изложил в грамотке, отправленной по весне к митрополиту Макарию на Москву. Дошла ли она — Бог весть.
