Поп Василий оставил весла и нашарил под скамьей клещи. Один за другим выдернул четыре гвоздя, державшие верх гроба. Подождав и успокоив сердце, отодвинул крышку.
Агафьины мощи уже не издавали мертвый запах. Плоть ссохлась и затвердела на костях, просолившись морской солью. Черты лица можно было узнать. Наклонясь, он поцеловал ее в когда-то белый, а теперь посеревший плат на лбу.
Опустился возле гроба на скамью.
— Вот и прошли мы с тобой наше испытанье, Агафьюшка. Воистину теперь мы с тобой двое в плоть едину стали. Ты во мне — кость моя, ребра мои, остов мой. Я — мышца твоя, сила и воля твоя... — Он задумался. — Знаешь, отчего мне прежде жизнь легка казалась? Душа была как дерево просохшее, гладкое, просмоленное, влагу в себя не берущее. Ни занозы, ни царапины, чтоб воде внутрь проникнуть. Теперь смолу содрало, занозы торчком встали. Разрыхлилась моя древесина, живительной водой набухла, слезами земными пропиталась. А ведь не тяжельше ничуть стала. Обратно тому — кажется, так легка теперь, что вот сейчас встал бы да и по волнам пошел бы, аки посуху... Однако плыть нам с тобой дальше надо. В Кандалакшу, думаю. Там искать старца Феодорита...
И ветер задул попутный, подгоняя карбас в корму.
6
Долгий Святоносский мыс поморы издавна одолевали волоком в самом узком месте. Огибать его кругом смельчаков давно не сыскивалось. Там, где сходились два моря, человеку делать было нечего, ибо несхожие ветры и течения рождали в том месте встречные и поперечные волны-сувои, боровшие друг дружку, а страшные водовороты прибылой воды могли легко проглотить самую большую лодью.
Однако и здешний волок имел дурную славу губителя кораблей.
— Мартьян, отчего губа зовется Лопское становище? Там лопари живут?
Васюк Палицын, потный и в расхристанном кафтане, наравне с мужиками и служильцами толкал лодью по волоковым бревнам, недавно смазанным жиром.
— Жили когда-тось. Отчего, думать, Василь Иваныч, Нос-то Святым прозывается? Требище у их было на самом конце Носа, болваны-от каменны стояли. Святое, значит, для их место. От того и пошло. По-ихнему Сейднярк, Святой Мыс... А я так думаю — испоганили они губу-то. От ихнего колдовства завелся там червь грызущий, неусыпающий. Або нигде боле такой твари у нас на море нету, окроме тут.
— Что за червь неусыпающий? — изумился Васюк. — Такой только в преисподней водится, по Писанию.
— А сам увидишь. Тока надо нам, Василь Иваныч, губу эту наскоро миновать, чтоб потом в море-то на досточки не развалиться от проклятого червя.
Лопское становище оказалось небольшим заливом, в который упирался накатанный за много десятков лет волок, стиснутый с боков низкими зелеными горками-увалами. Лодью с ухающими криками сбросили по наклонному берегу в воду, подняв гребни волн. На этом рукотворном взводне закачался груженый длинным сундуком карбас, причаленный недалеко от волокового пути. Его хозяин стоял на берегу и явственно никуда не торопился.
Мартьян с тремя подручными и служильцы взобрались по веревочным сходням на лодью. Васюк отчего-то медлил, рассматривая седобородого помора в ветхих обносках. Просоленное морем лицо старика было расчерчено жесткими складками, спина горбатилась, пригибая его к земле, но плечи были могучие.
— Эй, дедко! — крикнули мужики с лодьи. — Не знашь, что ли? Опасно тут стоять-то. Один ты али с кем? Бери посудину свою и ходу, а не то морски черви тебе в карбас впиявятся, дыры вертеть станут.
— Да я вот и смотрю, добры люди, — ровным, но надломленным и скрипучим голосом, как после долгого молчания, отозвался старик. — Нету червя-то. Был да ушел весь.
— Чего мелешь-то, отец? Как так ушел? Эта тварь спокон веку корабли туто сверлила! Ешо наши прадеды заповедывали червя святоносского беречься.
— Сами-ко погляньте. Нету. Чиста вода.
— Куды ж он делси, сверлило окаянное? — не верили карбаснику.
— А Христос его знает. Я молитву-то сотворил, червь и ушел без вести. В море далече, в бездну-окиян. Вредить тут боле не будет, верно говорю.
Мартьян с подкормщиками друг за дружкой бурно ссыпались из лодьи в воду. Согнутыми раскоряками стали бродить по мелководью, отыскивая червя. Вздымали со дна и из водорослей полусгнившие деревяшки, расталкивали сбитый у берега плавень, усердно осматривали.
Васюк тем временем приблизился к старику. Тот в ответ остро и внимательно смотрел на Палицына.
— Куда путь держишь, отец?
— В Кандалуху. Да только какой же я тебе отец, Василий Иваныч? Ты ж годами-то постарше будешь.
— Откуда меня знаешь? — оторопел Васюк.
Да и как можно было поверить, что этот сгорбленный, седой, с лицом и взглядом древнего патриарха — младше его самого?
— Признал. Нешто ты забыл, как в Кандалухе в темнице прозябал? А Васька-алтарник бегал к тебе, басни поморски сказывал, от тебя былицы московски да мечтанья твои слушал. Так время-то скорбно тебе и коротал.
— Васята? — неуверенно переспросил Палицын. — Ты?
Черты юного Васьки-кандалажанина помнились ему смутно, да и то, что всплывало теперь в памяти, вряд ли можно было отыскать в стоявшем перед ним старом оборванце.
— Исполнил ли ты, Василий Иваныч, свою мечту? Ходил ли морем до Китайского царства?
— Исполнил... вполовину. До Оби дошел, а до Китая... видно, мало для того мечты одного Васюка Палицына... А тебя-то... жизнь будто телегой груженой переехала. — Васюк отчего-то чувствовал робость. — Кто ж ты ныне? Подрясник вроде поповский? Или чернец? Не пойму.
— Был поп, а теперь и сам не знаю кто. Плыву к отцу духовному, он скажет. Ну прощай, Василий Иваныч. Тебе в свою сторону, мне — в свою.
Столкнув карбас с камней, поп Василий вспрыгнул на борт. Васюк опомниться не успел, как он греб уже в десятке саженей от берега. Подошел Мартьян, озадаченно вертя в руках мокрый и трухлявый брус дерева. Сунул его под нос Палицыну. Подкормщики на мелководье удивленно перекликивались.
— Вишь, дыры-то пусты. Червь изнутря глубоко дерево сверлил, а наружу жгутки хвостовые торчали.
Васюк недоуменно глядел на изъеденный горбыль.
— И чего?
— Чего-чего. — Мартьян бросил деревяшку в набежавшую пенистую волну, отряхнул руки. — Правду дедко сказал. Ни хвостов нету, ни личинок в воде. А ране их тут видимо-невидимо было.
— Дядько Мартьян Трофимыч! — на рябой роже Аброськи был написан восторг. — Чего ж выходит-то? Молитовкой выгнало червя сверлильного? — Поднимая тучи брызг, он побежал вслед за карбасом. — Эй, старче! Дедушко! Погодь!.. Как звать-то тебя?..
Лодка была уже далеко — огибала мысок, поворачивая в полуночную сторону, к оконечности Святого Носа.
На растерянных, ошеломленных, радостных или удрученных лицах поморов, служильцев да и самого Васюка выписывалось слово «чудо», однако никто не осмеливался вымолвить его первым.
— Куды ж это понесло-то его? — охнул Мартьян, опомнясь, когда карбас скрылся из виду.
— А ведь то неприкаянный поп был, Мартьян Трофимыч, — побелев, сказал подкормщик Михей Кононов.
Враз загомонили, зашумели, оглушив Васюка поздно пришедшим осознанием. Все сходилось: и гроб в карбасе, который отчего-то приняли за сундук, и поповская одежка, и путь вокруг Святого Носа, которым ходил, отдаваясь на волю Божью или ища верной гибели, один лишь неприкаянный поп. Не было только морской непогоди.
— Как же так, Мартьян? — не понимал Васюк.
— Божье дело, — шумно вздохнул Михей, перекрестясь.
— Знать, прощение ему доспело, — сказал кормщик и тоже торжественно осенился.
— Поплыли, Мартьян! — решительно приказал Палицын.
Лодья вышла в море, и стал виден вдали ходко шагающий по волнам карбас. Дальше, у самого конца Носа морская синева становилась темной, и можно было, приглядясь, различить ворочавшиеся там водяные глыбы. Васюк Палицын, презрев поморские страхи, велел кормщику править лодью вслед за попом. Мартьян наотрез отказался.
— На тверди ты, Василь Иваныч, главной, там приказывай что хошь. А в море меня слушай, дурного не скажу и не сделаю. На сувои не пойду, людей и корабь губить не стану, так-то. Ежели велишь, пойдем обратно, наволоком, на той стороне нагоним карбас-то, коль и на этот раз не потопит его.
