* * *
Городовой колмогорский служилец, сидевший впритык о борт, потолкал дремлющего рядом на дерюге Аброську.
— Живешь, паря? Не спишь?
— Не сплю, — сонно отозвался подкормщик. — Живу. Чего тебе, служба?
Вечереющее небо заливало морскую даль всеми оттенками красного с изумрудной прозеленью. Над самым краем океана лиловели прочерки длинных тонких облаков. Море дохнуло прибылой водой, заодно натянув с полуночной стороны студеный воздух. Лодья тихо колыхалась на причале у острова Сосновец, пережидая приливную волну.
— Ну вот скажи. А чего ему, попу этому, ветер-то всегда противный и непогодь, коли дело Божье?
— Знать, надо так, — не раздумывая, сказал Аброська и сел, подтянувшись к борту. — Ты в море-то бывал?..
— Бывал.
— Море — оно душу чистит. Кто в нем тонул хоть един раз, тот знат. Женка твоя пол в избе скребет дресвой?
— Зачем женка. Девки-прислужни скребут.
— А. — Аброська сообразил свою оплошку. — Ну а море ветрами да непогодью нас скребет, отмыват. Трудами великими Богу работам. — Подкормщик осенил себя крестом. — А когда шуга в предзимье идет, ты на море был?.. — Служилец покачал головой. — То-то не был. У нас от Димитрия Солуньского до Николы весеннего все суденки на приколе стоят. О конце зимы только на весновальной промысел ходят, зверя на льду бьют. А поп тот, слышь-ко, и средь льдов карбас свой ведет. Море-то оно целиком не замерзат — как вздохнет, так лед и ломится. А он, вишь, пути в разводьях находит, когда и солнце над землей лика не кажет... Страх, одно слово, — заключил Аброська и снова повалился на дерюгу.
Васюк Палицын, слушавший их разговор сквозь полудрему, напротив, расхотел спать. Опершись о борт, он смотрел на Терский берег, видневшийся темной полосой. Загрезилось ему, будто вот-вот покажется вдали мглистое облако непогоди, в котором борется с волнами и ветром рыбацкий карбас — не покладая рук спасает свою душу поп из Керети. Но греза обманывала. Вместе с кормщиком Мартьяном Палицын наверно рассчитал, где теперь мог быть керетский скиталец. Две с лишним седмицы назад он плыл в Колу, нынче должен идти обратно. Выходило, что сейчас он у Мурманского берега, за Святым Носом, никак не ближе.
Новая греза унесла Васюка далеко, к Корельскому берегу, к Керетскому погосту, где он никогда не бывал. Будто наяву он увидел, как исхудавший, с почерневшим лицом человек в поповской рясе тянет на волокуше гроб, выкопанный из земли. В одиночку, напрягая жилы, переваливает его через борт карбаса. Поодаль стоят толпой мужики и бабы с детьми, в страхе наблюдают безумие своего бывшего попа, ставшего убийцей. Кто из них разбирал — волею или неволею зарезал он бесноватую жену? Какие чувства владели им в тот миг — лютый гнев, боль, сострадание? Они видели только мертвое тело и попа-женоубийцу. И его кажущееся безумие, может быть, сочли страшной карающей справедливостью.
Не глядя на них, он на веслах отошел от берега. Обронил с райны парус и сел к кормилу. Но парус, надувшийся было поветерьем, скоро обвис и потянул совсем другой ветер, холодный, резкий, противный, принесший с собой дождь и мглу, поволокший карбас обратно к берегу. Жестокая догадка озарила лицо попа мрачным светом. Он сдернул парус, ослабил снасти и вывернул из паза щеглу. Бросил ее за борт и снова сел в носу карбаса на весла. Отныне зыбкое море будет ему твердью, непогодливое небо — кровом, а карбас... нет, не домом. Гробом, который очень скоро ляжет в свою морскую могилу — и кончатся мучения живого мертвеца.
Но море никак не хотело становиться ему могилой...
Васюка пробрало дрожью. Рассудок не мог вместить нечеловечью муку, которую кольский игумен Феодорит назначил невольному убийце в покаяние — возить с собой мертвое тело убитой жены.
Ему почудился запах тлена, сладковатый смрад разлагающейся человечьей плоти. Он взволнованно оглядывался, пытаясь понять, откуда веет мертвым духом. Запах становился сильнее, настойчивей, словно под палубой в лодье лежал невесть откуда взявшийся покойник. Васюк растряс спящего на корме корабельного вожа.
— Мартьян! Проснись! Чуешь запах? Откуда мертвечина?
Кормщик, сбросил кожух, в который был завернут, сонно потянул носом.
— Приснилось те, Василь Иваныч. Студеной дух, свежой. Повались-ко спать.
Васюк в заполохе перебудил нескольких служильцев. Никто не слышал мертвецкого запаха, который донимал его.
Он выпил две кружки холодной воды из бочонка и понемногу успокоился. Уселся на якорный барабан и стал смотреть в море.
В сотне саженей от острова проплыла на полудень огромная льдина, отколовшаяся где-то далеко в океане. На ней темнели туши то ли нерп, то ли морских зайцев. Васюк вспомнил леденящие кровь рассказы поморов, как на оторванных льдинах уносило через Горло в океан людей, ходивших вёснами бить тюленя. А зимами в Горле сущий ад — теснятся во тьме, скрежещут торосы, ледяные горы с громом напирают на берега, так что летом рыбаки находят иногда свои становые избы размолотыми в труху. Как же здесь плавать зимой?!
* * *
К ночи пал мороз. Пар, вырывавшийся изо рта, оседал на бороде, превратив ее в волокнистый лед и приморозив к меховой свитке. Ладони в тонких рукавицах давно не чувствовали весельного дерева, их попросту свело судорогой и разжать без страшного усилия было нельзя.
Еще днем, когда солнечный шар чуть повисел над морем и закатился обратно, шуга была похожа на разлитые в море комковато-водянистые сливки. В потемнях, озаренных бледно-красными сполохами на севере, рыхлое и подвижное ледяное поле стало быстро смерзаться. Алые отсветы ложились по сторонам кровавыми розливами.
Весла все трудней пробивали мерзлое месиво, звонкий шорох колышущихся на воде льдинок становился все глуше. Лед вставал, грозя запереть в смертельной ловушке карбас. К утру его могло раздавить в щепы. Но к утру в нем не осталось бы и живого человека. В зимнем море можно выжить только ворочая без продыху весла, согреваясь непосильной работой, никак иначе.
Поп Василий со стоном толкнул карбас веслами в последний, как он думал, раз и ослабил напряжение рук. Замер без движения, низко опустив голову. «Вот и все, Агафья. Кончено... Дадут ли мне увидеть тебя там?..»
Ему помстилось, будто прямо над кормой лодки взыграл сполох, не красный, как те, дальние, а молочно-белый. Он медленно поднял голову. Но сил изумляться не было. Закрывая собой гроб, в карбасе стояла Агафья. Светлая, спокойная, родная. «Еще не кончено, Вася. Я помогу тебе».
Она подошла и, перехватив весло, оторвала от деревяшки его застылую длань, уселась рядом. Они стали грести в четыре руки, и спаянный лед с хрустом поддавался их двойному усилию. Карбас снова пошел вперед. «От тебя идет тепло», — все же удивился он. «А как иначе. Я ведь живая, Васенька».
Она пробыла с ним до тех пор, пока карбас не вышел из ледового плена на открытую воду. И сразу ушла, не простясь. Но зачем было прощаться, если теперь он знал — Агафья всегда здесь, с ним...
Воспоминанье улетело, оставив ощущение тепла и света. Поп Василий огляделся, отыскивая путеводные приметы. Мурманские скалы по правую руку гомонили на тысячу ладов птичьими голосами. Впереди на море горбились островки, прикрывавшие вход к устью реки Иоканьги. Еще дальше протянулся на север плоский зеленый рог Святого Носа, длинная полоса земли, отделявшая Мурманское море от Студеного.
Что-то было необычное. Куда-то подевался привычный свист ветра в ушах. Дали были ясны, прозрачны. И небо — когда он в последний раз видел такое небо? — поливало морские воды лазоревым сиянием и в ответ ловило свое синее отражение. Солнце... Оно просто было. После трех лет скрытного, где-то там, существования.
Он вдохнул полной грудью воздух, донесший от земли теплый запах цветущих тундр. Откуда-то родилось знание и чувствование, что его морское скитанье подходит к концу.
