— А от поварни-то мясным духом тянет.
Чернец не выдержал его взгляда, буркнул:
— Какое там мясо. Лопяне-то лучше знают. У их-то куропатка — летуча рыба. Рыбой одной и кормимсе... Ну давай, пошел, убогой. Некогда мне с тобой лясы точить.
Чаячьи вопли стало перебивать шумом из распахнутого входа монастырской церкви.
— Про что братия-то кричит? — с новым вздохом спросил напоследок поп Василий.
— А думу думают, — с внезапной усмешкой поделился монах, — пойти ли нам всем на Печенгу, в Трифонов монастырь, али тут нового игумена себе выбрать. Феодорит-от сбёг от нас. Не по нраву стала ему жисть с нами.
Поп Василий охнул, опешив.
— Видать, буйны вы сделались, не совладал с вами, — горько пробормотал он. — А что ж вы дом молитвы в новгородское вече превратили? Соромно ведь.
Чернец грубо толкнул его в плечо.
— Проваливай, сказал. Да не приходи сюда боле со своим гробом. Неча затхлой мертвечиной святу обитель поганить.
— Спаси тя Бог, брате.
Поп Василий, поклонясь, побрел к карбасу, зачаленному на камнях неподалеку от монастырской пристани с несколькими лодками-осиновками. Он перевалил через борт и пристроился на скамью-распорку, на которой одним концом стояла заколоченная Агафьина домовина. Думы и воспоминанья объяли его.
Беда пришла в Феодоритову обитель. Восемь лет простояла мирно, разгоняя идольский мрак над этой по-своему дивной и красовитой, но страшно очародеянной землей. Теперь же враг подошел к ней вплотную, пролез внутрь лазейками-червоточинами в монашьих душах, сильно напакостил старцу-игумену, которого поп Василий почитал уже готовым святым. Война нечисти против человеков никогда не кончится, покуда не положит ей предел меч Господень.
Вот и Агафья пала жертвой этой войны.
Он долго не замечал — или не хотел замечать, — как менялась она, становясь чужой, незнакомой, совсем другой. За какую слабину ухватил ее враг, подчинив волю и разум, сделав орудием против него? Теперь не узнать. Чуждая сила, поселившаяся в жене, исподволь управляла ею. Агафья сделалась распустехой в доме, но себя начала прибирать излишне усердно — белилась, румянилась, чернила углем брови. Хохотала над его бородой, пропахшей ладаном, а дыры в подряснике зашивать не спешила. Под благословенье шла с неохотой, втягивала голову и жмурилась. Ночами стала приходить к нему со своей постели. Ластилась, как кошка. Потом пускалась в жалобы. Обиженно бранила его. Однажды, еще спать не ложились, предстала перед ним в бесстыжем виде, без ничего. Ошалевши, он схватил ее за косу, швырнул на пол и убежал из избы в хлев, там молился всю ночь под меканье единственной козы. Наутро Агафья томно пригрозила, что найдет себе полюбовника. Он нудил ее к исповеди, надеясь, что причастие выгонит из нее внезапную похоть, образумит, смирит, и все станет как прежде. Она, будто назло ему, отказывалась.
В тот день он, пробудившись, не нашел жену в избе. Печь была не топлена, тесто не ставлено. Искать ее было некогда — пономарь скоро забил в колокол, сзывая на праздничную службу. Отец Василий заспешил в храм. Обедню отслужил исправно, чинно, однако с неспокойным сердцем. Средь жен-прихожанок Агафья так и не показалась. Бабы сразу подметили отсутствие попадьи и, казалось ему, бросали на него жалостливые взоры, от которых его окатывало внезапным стыдом. Чудилось, будто поморские женки все знают, даже то, что ему невдомек, и уж языки удерживать за зубами не станут, располощут на всю Кереть и дальше. В конце службы, когда подходили целовать крест в его руке и одна из баб спросила: «Что ж, батюшка, прихворнула твоя матушка?» — даже помстилось отцу Василию, будто женка подмигнула: знаем, мол, какой хворью заболела Агафья-то наша.
Он снимал с себя ризу в алтаре после обедни, когда в храм вернулись бегом два отрока, крича отца Василья. Расходившийся из церкви народ узрел попадью в непотребном виде у жердяной изгороди иерейского дома — простоволосую и босоногую, в исподней рубахе. «А дурака-то моего не видали? Скоро ль домой пожалует? Я уж ему подарочек на праздничек сготовила». Однако при виде мужа, выбежавшего на зов из храма, забилась в крике. Ругалась опять на его бороду и подрясник, на епитрахиль, которую не успел снять. «Уйди, постылый! Пропади пропадом, окаянный! Зачем сожрал свой хлеб с вином, теперь от тебя огнем разит!..» Тогда-то ему и стало все ясно. Тогда-то прозрел наконец от своей слепоты — и испугался.
Трое мужиков насели на Агафью, рычащую не своим голосом, и едва могли удержать, пока он бегал за святой водой и кропилом. «Ой, жжется! сгорю!.. Больно мне, проклятый поп!» Вода присмирила ее на время. Он сорвал с шеи епитрахиль и накрепко стянул ею руки Агафьи. Несчастную понесли в церковь. Пропустив в притвор нескольких мужиков с дьяконом, державших ее, он захлопнул двери перед толпой ошеломленных керетчан, ринувшихся было следом, запер на крюк. Не глядя на жену, ушел в алтарь. Там опустился на скамью и застыл в отчаянном смятении. Вспомнил предостереженье Феодорита и строгий наказ — если что, бежать немедля к старцу либо на Соловки. Но как везти Агафью и вот это... то, что сидит в ней, говорит ее устами, бьет ее припадком, так что и троих дюжих мужиков мало. Сколько же дней в пути смотреть на это, мучиться от страха за жену и бессилия помочь ей, терпеть вражий глум над собою. Кто такое выдержит!.. Нет, надо действовать теперь же. Главное, верить, что Господь поможет и все получится.
Он решительно встал, надел запасную епитрахиль из ризницы. В старом, закапанном воском требнике отыскал чин изгнания нечистого духа. Испросил помощи перед иконой Георгия Победоносца, во имя которого была священа церковь. Всадник на коне пронзал змия копьем, словно подавал пример, укрепляя отца Василия в его намереньи. На жертвеннике лежало другое копие — которым он совсем недавно резал и раздроблял священный хлеб для причастия. Он взял его для совершения чина.
Крики и вопли заполняли храм. Он открыл врата и вышел на солею. Агафья извивалась на полу, сбрасывая с себя мужиков, обливавшихся потом. Дьякон дрожащим голосом читал над ней покаянный псалом. «Поставьте ее на ноги!» Волосы свисали ей на лицо, рубаха разодралась, обнажив плечо. Она смотрела на него с ненавистью.
«Раба Божья Агафья, я обращаюсь к тебе. Слышишь ли меня?»
«Не слышит», — с гримасой злобы выплюнула она.
Затем черты ее стали искажаться — плавились, словно глаза у него заволокло влагой, отливались в нечто иное, нечеловечье. И вместо лица жены, хотя бы изуродованного беснованием, он увидел морду. Ту самую, которую узрел когда-то давно на гребне волны в бушующем море, глубоко отпечатавшуюся в памяти. Бесовское рыло открыло пасть и, язвя его дьявольской усмешкой, проговорило: «Что, Васька, вот и встретились с тобою».
Снова, как тогда в море, он не услышал собственного крика. Крика ярости и гнева. А когда опомнился, Агафья с вонзенным в горло копием оседала на пол.
И когда он сидел, клонясь долу, над ее холодеющим телом, над ухом у него раздалось торжествующе-глумливое: «Какой ты теперь поп, Васька? Ты разбойник и душегуб!»...
Отслужив сороковины по жене, он запер храм и отправился на Мурман, в Колу. Там Феодорит принял под свою епитрахиль кающегося убийцу, который и сам стал как мертвый. «Грех твой, сыне, страшен, ибо жена есть одно целое с мужем. Ты не ее только смертью поразил, но и себя». Старец опустился на колени рядом. «Положи-ко руки мне на шею... Грех твой на себя принимаю. Вместе отмаливать будем. А ты — бери жену и ступай с ней в море...»
Поп Василий вздрогнул, очнувшись от воспоминаний. В борт карбаса уперлись два багра, столкнули его в воду.
— Заснул, убогий? — смеялись Феодоритовы монахи. — Греби с нашего острова. Да смотри, не возвращайся больше.
Он взялся за весла и направил карбас к другому берегу. Там виднелись домишки Кольского погоста, где у бывших его прихожан можно было разжиться реской — лопскими лепешками из сосновой муки.
Демон, давно воюющий с ним, ныне ополчился и на Феодорита, разделившего тяжесть его греха.
