Да и вся жизнь казалась иерею Василию легкой, точно праздничной, вовсе не тяжким крестоношеньем, как иным многим белым попам на Руси. Легко далось решение жить равноангельным образом с женою, сочетавшись с ней духом, но не соединяясь плотью. И поповское служенье на краю света в убогом малолюдном приходе было в радость. И приходским людям в Керети он со своей матушкой полюбился скоро.
А как страшился прежде принять на себя священническую тягость! Оказалось же впору ему нести Господне бремя легкое и иго благое. И был поп Василий из Керети по-земному счастлив. Да это же счастье незаметно отяготило его дух, сотворило душу дебелой, неумелой на приятие беды, приросшей к земному покою. И когда почернело небо над их домом и разразилась буря, дух попа Василия пришел в смятение, исполнился страха, мятежа и гнева. И совершилось непоправимое...
Весла привычно легли в заскорузлые ладони. Потянуло в спину ветром. Тридцать пятый ход вокруг Мурманского Носа близился к завершению.
* * *
— Попомни, Мартьян Трофимыч, что я тебе говорил-то! — крикнул от причала вслед отходящей лодье молодой помор. — Так и будет, увидишь. Заздря ты теперь в море идешь...
Мужик безнадежно махнул рукой и пошел прочь от пристаней. Лодья неторопливо выплывала на стреж солнечно искрящейся Курополки. Подручные кормщика сматывали в кольца причальные концы. Впереди судна парила одинокая чайка, протяжно крича. Десяток служильцев с разными чувствами на лицах прощались с колмогорским берегом.
— О чем шумел тот мужик, Мартьян? — Васюка Палицына вовсе не обрадовало кликушеское провожанье лодьи в дальний и долгий путь.
— А я тебе, Василий Иваныч, про него, про Назара, сказывал-то давеча. Отказался он ко мне в подкорщики нонче пойти, дак топерь его досада и берет. Заместо него вон, Михея Кононова взял.
— Зачем он тебя отговаривал в море идти?
Мартьян сердито отвернулся и пошел в корму.
— Блажь в голове-то. Так-то он дельной, Назар-то, а как вступит ему чего — плетет плетёха без разбору.
Лодья расправила парус, подхватила двинское поветерье и поплыла быстрой лебедью. Васюк невольно залюбовался зелеными луговинами Ухтострова, где колмогорские бабы косили сено, низко согнувшись к земле и размахивая в обе стороны поморскими косами-горбушами.
— Так ты, боярин, все ж поведай наперед нам, для чего тебе велено за неприкаянным попом идти? Ha-ко, мешает он кому?
Васюк оторвался от двинских видов и уставился на второго подкормщика, прыщеватого и нескладного Аброську.
— По какому это разряду я у тебя боярином сделался? — выговорил он юнцу. — И брат мой, Афанасий, не боярин, а я так и подавно.
— Как скажешь, боя... — Парень сердито потянул носом. — От ответа-то не уходи, однако. Назар дело говорил, не взять тебе попа. Беду только на нас накличешь.
— Почему это? — недоверчиво усмехнулся Васюк.
— Потому как он Божье дело делает. В карбасе-то у него женка мертвая, которую он убил за блудню с полюбовником. А он ее через морское испытанье отмаливает от огня геенского, — сурово объяснил Аброська. — Божий человек потому.
— Зачем же в море? — удивился Палицын.
— Так вода огонь гасит, — со знанием дела ответил парень.
Второй подкормщик, старше и дородней, подойдя сзади, смазал его по затылку.
— Делом займись, валандай, а не в свои сани не лезь. Какой там тебе Божий человек? Убивец он и море баламутит, ветер ему всегда противится. Нету ему благословенья от Бога, и поп этот — еретник.
— Ага, нету благословенья! — всколыхнулся Аброська. — Чего ж тогда море его-от носит, а не заберет? А примета верная?! Кто его повстречает, тот уж на всем пути не попадет на взводень да с поветерьем-то быстро поплывет в свою сторону.
— Ох ты ж белебеня. Тьху! — Михей раздосадованно пошагал на корму, откуда его криком звал Мартьян.
Аброська, посчитав свой долг выполненным, тоже удалился. Васюк оглянулся на служильцев. Дурной разговор они, конечно, слышали. Но то ли не подавали виду, то ли им впрямь было все равно — куда и зачем плыть, кого ловить.
— Причалим, на-ко, у Архангельского монастырю, задержимся чутка, — услышал он голос подошедшего незаметно кормщика.
— Для чего? Разве не все припасы сделали, Мартьян?
— Запасено-то будь здоров. — Вож смущенно мялся, не решаясь сразу выложить что хотел. — Ты бы вот чего, Василий Иваныч. Обговорил бы с одним человечком. Игнатом Антюхиным его звать. Тут в монастыре трудником по обету второй год жительствует. Игнат этот много чего про неприкаянного попа знает. Да только не говорит никому. А тебе авось скажет.
— Чем же я ему приглянусь?
— Дак тем, что тоже попу вред замышлять... — Кормщик старательно отводил глаза в сторону, делая вид, будто его занимает речная вода за бортом. — Игнат Антюхин на Терском берегу рыбу промышлял. Там у их становище в Пялицах. Сдумали они как-тось на четверых утопить попа вместе с его карбасом и гробом. Сердце-от на него держали, что он им каждый раз, как туда але обратно идет, море непогодью портит, промыслу вредит. Ну и пошли на своей лодейке, багры, топоры сготовили... О коргу их разбило по убылой воде. Один Игнат и выплыл. Поп его выловил да в карбасе своем до самой-то Умбы вез. Игнат с того путешествия сединой обзавелси. Обет дал — ежели живым сойдет с поповского карбасу, три года в монастыре отработает.
Кормщик, не ожидая ответа, отправился смотреть на реку с другого борта.
— Постой-ка, Мартьян. Ты думаешь, что и нас...
— А то тебе думать, Василий Иваныч. Наше дело иное — службу морю править, за кормило держаться.
Васюк Палицын крепко задумался.
...Михайло-Архангельский монастырь срублен был в том месте, где Двина вблизи моря начинала распадаться на рукава. Благословиться на дальнюю дорогу в святой обители всегда дело хорошее, да только хватило б на него и одного вечера. А потеряли целый день с лишком. Отправились уворачиваться от двинских рукавных отмелей, когда уже солнце одной половиной село за край земли и в таком положении заснуло.
Игнат Антюхин оказался на редкость упрямым и молчаливым мужиком. Васюк ходил за ним по пятам на мукомольню, в хлебопекарню, на пристань, где разгружали монастырские карбаса, помогал взваливать ему на спину мешки, только что сам не впрягался в черную работу, чтоб услышать Игнатов рассказ. Переупрямил. Однако трудник, открыв рот, оказался немногословен.
— Заговоренный он. — Сбросив мешок в амбаре, мужик утер со лба пот. — Николой Морским заговоренный. Не дастся он ни человеку, ни морю, покуда свою епитимью до конца не совершит.
— Какую епитимью? — выдохнул Васюк.
— Покаянье за сгубленную женку. В бабу бес вселился, он и убил ее неволею. Пока тело в гробу не истлеет, епитимья его не кончится.
— Страшно в карбасе у попа? — крикнул Палицын в спину Игнату, зашагавшему опять к монастырским воротам.
Мужик нехотя обернулся.
— Тебе не пожелаю того испытать.
Ко всхожему солнцу лодья Палицына вышла из пресных вод в соленые и побежала на морской простор.
5
— Проваливай, убогой!
Над монастырским островом в устье Колы ярились чайки, оспаривая друг у дружки рыбьи головы, сваленные кучей на дворе. Дух подтухшей требухи стоял крепкий, но даже через него пробивался тонкими струями запах жареной дичины.
— Нету Феодорита, ушел. И ты убирайсе. Иди, иди, Бог подаст.
Кряжистый помор в монашьей рясе заступил дорогу, не пускал дальше.
— А ты, брате, сказал бы мне, куда ушел старец. Да зачем ушел? Мне-то он в прошлый раз ничего не говорил, знать, не собирался никуда. Случилось ли чего?
— Да ты кто такой-то, чтоб тебе игумен докладывалсе?
Поп Василий вздохнул. И правда — кто он теперь?
— В Кандалухе поищи-ко, — смилостивился монах. — Авось, там он.
— Мне бы сухарей немного.
— У самих хлеба нету! — разозлился Феодоритов постриженик. — Недород на Руси, слыхал-от? Впроголодь живем.
