— Душегуб он. Сбесясь, жену свою в церкви зарезал, при людях. Быть бы ему за это в цепях да в подземелье до скончания жизни... Но поп этот хитрый придумал, как наказания избечь. Вывез мертвую женку в море, и сам теперь в море живет.
— Да ведь неизвестно еще, какое наказание хуже, — недоумевал Васюк, — в цепях сидеть или на неверный морской ход себя навечно обречь. Весла из рук не выпускать и мертвый смрад обонять!
— А кто ж тебе подтвердит, что он доныне труп в гробу возит? Выбросил давно бабу в воду, а гроб для виду оставил.
— Какого виду-то?! — Васюк сердился, не умея понять этой странной, нелепой и жутковатой истории.
— Страх на поморских мужиков нагоняет своим гробом. Чтоб не заступали ему путь, стороной обходили. Служильцы мои, которых я о прошлом лете посылал за душегубом, с того же страху не сумели его выловить. Вывернулся он тогда, проклятый. А ты, Васька, мужичьих небылиц про этого гробовоза не слушай, скорее дело сделаешь. По пути его пойдешь вокруг Мурманского Носа, где ни то встретишь. Как возьмешь его, дальше иди на Мурман, в Кольский погост. Там монастырь новоначальный, лет восемь как ставленный. Настоятеля тамошнего Феодорита тоже в подпалубье к себе посадишь под стражу...
— Ты ополоумел, Афоня?! — растерялся Васюк. — Монахи мирской власти и наместничьему суду не подлежат.
— Окромя душегубства и тяжкого разбоя. По этим делам я буду судить их, Васька, — неприятно осклабился Афанасий. — И попа керетского, и игумена кольского, духовника его, который покрывает убийцу. В своем монастыре привечает его, прокорм дает. Не только что на мирской суд не выдал его, но и от церковного отгородил, обманными письмами прельстил соловецкого игумена и новгородского архиерея. А кто душегуба от суда скрывает, тот сам суду подлежит как разбойник... Кроме прочего, настоятель тот кольский, как ведомо мне, колдовством балуется.
— Как?!
— У лопских колдунов заклятье есть на ветра, слыхал? Кто на Мурмане живет или промышляет, тем эта ворожба хорошо знаема. А с попом окаянным непогодливые ветры по морю ходят.
Давеча норвецкого посланца чуть не утопило. Странные ветры, будто заклятые. Будто нарочно попа укрывают, подойти к нему близко никому не дают. А кольский игумен, даром что лопарей крестит, сам от них лопским кудесам научается.
Афанасий махом влил в горло остатки норвежской водки из чарки, заел скользким грибом. Кликнул слугу и велел принести из служебной горницы ларь с бумагами. Затем налил в чарку Васюка, придвинул к нему.
— Пей... После Колы пойдешь к норвецкому рубежу, на Печенгу-реку.
— Пощади, Афоня! — взмолился младший. — Эдак я и к осенним ветрам не вернусь.
— Вернешься. Дело опять же нехитрое. К тем двоим в подпалубье к себе добавишь третьего, троицкого игумена Трифона.
Васюк небыстро взял чарку, выпил до дна. Вытаращив очи, заел хлебом. После мрачно вопросил:
— Этого-то за что?
Палицын-старший вынул из поднесенного слугой ларца бумагу, развернул, передал брату.
— Что это?
— Изменное письмо Трифона к свейскому королю. Посыльного с сей грамоткой взяли в Кеми, искал там провожатого из корел, чтоб довезли ее до свейской крепости Овлуй на Каяне-море. А писано в ней, что Трифон со всем своим монастырем и монастырскими угодьями готов отдаться под руку свейского короля, платить ему дань и признать прочие мурманские земли владением свейской короны... Трифон тот давно замечен в изменах. Лет тридцать назад он под другим именем водил в Каянь ватагу даньщиков. Известно подлинно, что часть собранной казны он скрыл и в последнем походе людей своих множество перебил, а сам в бега подался. Теперь он монах, имеет свой монастырь и снова замышляет измену... Понял теперь, Васька, что за служба чрезвычайная тебе предстоит?
Васюк отдал грамоту и потянулся за бутылью.
4
Он всегда останавливался у островка Гагачья луда. Бросал весла, пересаживался с кормы к бочке, наполнял кружку водой и медленно тянул глоток за глотком. Блуждал взглядом по береговым скалам, по отвесной горе, высившейся ровно против луды и увенчанной на краю большим поморским крестом. Вспоминал самое начало, от которого дорожка покатилась через годы, через горе, через морское чистилище.
Несколько гагок сидели на луде рядком и под сеющим дождем напыженно посматривали на болтающийся в волнах карбас. Пара моржей, возлежавших там же, при виде человека стекли с островного камня в воду и казали оттуда довольные усатые морды. Как будто даже те самые, что нежились тут в прошлый раз, в пору несмелой еще северной весны. Ветер, неизменный спутник, тоже зацепился за луду, прилег передохнуть.
Он поднялся в рост и поклонился кресту на верхушке пахты. Теперь он мог сказать себе, что не жалеет о той беспечной самонадеянности, с какой десяток лет назад поднимался на эту идольскую скалу и раздирал в клочья колдовскую сеть, раскинутую здесь древней бесовской силой. Теперь он знал, что так и должно было быть, и должно ему было принять тот путь, которым он шел последние три года. Иначе не позволил бы ему Господь даже приблизиться к пахте, на которой в обличье лопского идола-сейда обитал злющий бес.
Кто первым из поморских мужиков, ходивших Кольской губой на промысел, от беспутного ветра в своей голове придумал ублажать беса на горе малыми жертвами, поп Василий так и не дознался тогда. Да и вообще узнал обо всем не сразу, лишь через два лета, как был поставлен служить в Благовещенской церкви, окормлять немногочисленный здешний люд — поморов и едва крещеных лопарей. За те два года слишком часто ему пришлось отправлять заупокойное пение по утонувшим в Кольской губе рыбакам. И погибали-то странно, непонятно. Почти всегда на переходе из верхнего колена губы в среднее, окрест Гагачьей луды, близ сейдовой пахты. Промысловые лодьи и карбасы опрокидывало внезапной волной или затягивало невесть откуда взявшимся водоворотом, било о луду, опруживало от сильного удара снизу. Кое-кто из выживших рассказывал о ките-убийце, который всплывал из глуби и толкал своей тушей в днище. Другие говорили о неведомом многолапом морском чудище. Поморами завладел страх. Один за другим кормщики стали перед выходом в море наведываться к лопскому сейду. Оставляли у камня сушеную рыбу, муку, жир или горшок с кашей. Выпрашивали у идола свободный путь в море. И получали просимое.
Попу Василию поведали об этом непотребстве лопари из паствы. Он собрал промысловых мужиков, всю крещеную кольскую лопь, вдохновенно отчитал тех и других за тайное идолослуженье, призвал к покаянию за умственный блуд с бесами. И с иконами, с молебным пением повел всех на карбасах к сейдовой горе. Шли крестным ходом до отлогого мыса недалеко от скалы. На самой пахте он отслужил водосвятие и возгласил молитвы, повелев демону скрыться в места пустынные и безлюдные. После кропления идола накинули на него веревочные петли и опрокинули наземь. Никто не ожидал, что каменная туша с великим грохотом расколется на куски. А пока лопари и поморы озадаченно взирали на обломки, гора под ногами затряслась и кольский поп услышал одному ему предназначенные слова, сказанные из воздуха шипящим гнусным голосом: «Ты еще поплатишься за это, Васька!»
С тех пор путь в Кольской губе стал чист. Через два года в Колу вернулся с Руси старец Феодорит с намереньем поставить на острову в устье реки монастырь и стал служить кольским попом. Василия отправили на приход в родную Кереть. Перед отъездом из Колы он исповедался старцу. Рассказал о бесе, залегавшем морской путь, и о победе над ним. Феодорит долго качал седой головой. «Не следовало тебе, сыне, самому сокрушать эту нечисть. Это дело монашье, а не для приходского попа. Опасаюсь теперь за тебя. Не победил ты его, а лишь отогнал. Он же будет искать, за что ухватить тебя. Помни: если случится что, немедля езжай ко мне или к соловецким отцам. Один ты не выстоишь против этого врага».
Он тогда не поверил старцу, внутренне отмахнулся от предостережений. Слишком легко далось ему попрание бесовской власти. И даже мелькнула срамная мысль, будто Феодорит позавидовал этой легкости победы.
