— Как это возможно, — Хагстром подошел к капитану, — ветер дует в ту сторону, а туман движется ему навстречу?
— Что вы хотите, Хагстром, — сквозь зубы пробормотал капитан, накинув на голову колпак от дождя. — Это же Гандвик.
— Это что-то объясняет? — вздернул брови потомок викингов, тоже кутаясь в морской плащ.
Хлынувший с неба ливень придал его удивлению еще больше остроты. Туман не смывало дождем, не сдувало ветром.
Шнекерр, сбросив ход, почти вслепую переваливался на волнах. Гребцы спрятались под запасной парусиной, несколько человек из команды напряженно застыли на своих местах. Русский Иван, держась за борт, снова перебрался с носа к Хагстрому и капитану.
— Сколько слышал про него, а ни разу не видал, — переводя дух, сообщил он. — Никакой опасности, хер Хагстром, непогодь скоро сойдет.
— Про что ты слышал, Йоханн?
— Сейчас сами увидите. — Лоцман поднял палец и стал вглядываться в серую рваную занавесь дождя и тумана. — Уже слышно. Близко идет.
Хагстром и капитан в недоумении последовали его примеру — напрягли слух и уставились за борт. В самом деле сквозь грохот волн и скрип корабельного дерева стал различим звук, похожий на человечий голос, то ли мычащий, то ли поющий. Сделалось немного светлее, дождь с ветром рвали и все же разгоняли туман. Среди свинцовых волн показалась лодка. Русский карбас, похожий на норвежскую рыбацкую елу, но поменьше. Лодка шла против ветра, в северную сторону. Управлял ею единственный гребец, тяжело ворочавший весла в накатывавших морских валах. Хагстром на мгновенье увидел его лицо — жесткое, застывшее, словно закаменевшее от натуги. Только губы шевелились. На шнеккер он даже не взглянул.
Хагстром поежился, испытав приступ внезапного страха.
— Плохая примета, — пробормотал капитан.
Лодка и человек в ней казались ужасным, необъяснимым видением, морским призраком. Но даже если они настоящие — это было бы еще хуже. Потому что утлая посудина не может спорить с бурлящим морем, а человек — не понимать этого.
— Года три так плавает. — Лоцман Иван по-русски перекрестился и суеверно плюнул через плечо. — Поп с Корельского берегу, а в карбасе у него гроб с мертвецом. И чего плавает — анчутка его знает. Море на него злится, что нечистоту с собой возит. Всегда непогодь с ним об руку ходит.
— Русский поп?..
Хагстром не успел как следует удивиться. Гребцы подняли крик, капитан, чертыхаясь и бранясь, кинулся к рулю. Лоцман Иван виновато охнул и побежал на нос. Шнеккер грузно разворачивался, едва не осев на голом крохотном острове, торчавшем из воды. Его каменная плешь медленно проплыла на расстоянии весла от борта корабля.
2
Двинский наместник встречал норвежского посланца, кутаясь в летнюю шубу, подбитую мехом, в меховой же шапке, невзирая на летнюю духоту. Однако из-под длинных пол выглядывали домашние сафьянные чоботы. Невелика честь привечать иноземного послужильца невидного чина из полуношной крепостицы на берегу океана.
Усевшись в кресло и пристроив ноги на низкую приступку, Афанасий Палицын уставил тяжелый, больной взор на заморского гостя в небогатом кафтанишке. С узким мечом-недомерком, который иноземцы зовут шпагой, мурманин расстался в сенях неохотно — о чем наместнику доложили, и шапку нелепого вида снял при поклоне да тут же опять нахлобучил.
— Подданной датского величества короля Христьяна хер Магнус Хагстром, — надсадно возгласил толмач, — подручник фохта Вардегуса, по-нашему значит второй воевода крепости, здравствовать тебе, боярин, желает.
Палицын закашлялся, а после обтер лоб белым платом. Лицо наместника было изжелта-бледным. Норвежец снова заговорил, отмахнув дланью к двери, где стояли двое слуг с сундуками, большим и поменьше.
— Хер Хагстром жалеет, что ты, боярин, не в добром здравии и подносит тебе в дар дюжину бутылей норвецкого пития. — Толмачивший русский мужик в поморской бузурунке и кожаных портах сглотнул при виде большого сундука, который слуги выволокли на середину клети и раскрыли. — Крепка она, зараза, с ног валит не хуже хмельного меду.
— Ты кто такой? — Палицын, кивком отблагодарив за дары, посмотрел на мужика. — Как у мурман в службе оказался?
— Дак с Онеги я, в подкормщиках хожу. На Мурмане промышляем, на Кегоре, у Варяжского-то заливу, торгуем с варягами, рыбу им продаем, — бойко рассказывал помор. — Там оне меня и приметили, оттого что наречье ихнее понимаю и пути морски знаю. Лет дванадесять тому, ешо когда зуйком плавал, на Тенуе-реке попленили меня, в холопи продали. В Тромсе пяток лет прожил, молвью чужой разговаривать стал. А там нашу лодью у пристаней увидал да в ноги мужикам кинулся, чтоб укрыли и вывезли до родной стороны. А кличут Иваном.
Афанасий Иванович потерял интерес к мужику и спросил норвежца, легко ли, трудно ли доплыл он от Вардегуса до Колмогор. Услыхав вопрос, иноземец отчего-то развеселился и долго-долго отвечал. Толмач сложил его рассказ в несколько слов:
— У Терского берегу чуть не потопил нас окаянной поп-гробовоз. Нагнал погоду, да шняка-то норвецкая чуть на луду не села. Знашь, боярин, про того попа, что округ Мурманского Носу в карбасе ходит? Присмирил бы ты его, что ль... Беда на море от него.
Желто-восковое лицо Палицына начало приобретать темный, зеленоватый оттенок.
— Худо тебе, Афанасий Иваныч? — обеспокоились колмогорские служильцы, присутствовавшие на приеме. — Погнать иноземцев до другого разу?
Палицын, оправившись, отринул рукой их заботу и велел норвежанину сказывать, зачем пожаловал в русские пределы. Гость принял надменно-напыщенный вид и разлился долгой речью, которую тут же подхватывал толмач, урезая втрое:
— Датское величество король Христьян устами, значит, фохта Вардегуса Ульфа Кнутсена и его подручного передает тебе, боярин, свое недовольство. А через тебя царю и великому князю московскому Ивану Васильевичу, всей Руси владетелю. — Тут мужик запнулся, почесал в затылке и покачнул головой. — Ишь ты, как поет-то... И зачем же это оне так?.. Говорит, не по нраву им, что на мурманском рубежу монастыри русские поставлены, на Коле-реке да на Печенге. Имеют желание, чтоб монастыри те исчезли вовсе, потому как... анде, прости Господи... землю всю ту мурманскую почитают своей, варяжской. От же аккулы зубатые!.. Испокон веку, говорит, оне дань берут с лопского племени ажно до Поноя-реки. И русские, говорит, то признают, зовя лопское море Мурманским, то бишь варяжским... Известно у них, что ты, боярин, имеешь власть над всем поморским да корельским краем и с монастырями теми беззаконными управиться можешь...
Мужик, вынув из пазухи тряпицу, утер с шеи пот. Служильцы возмущенно гудели. Палицын думал.
— Это дело царское и митрополичье, а не мое, — наконец вымолвил он.
Норвежец, выслушав, коротко кивнул, затем попросил разговору с глазу на глаз. После нового раздумья наместник изволил. Отправил вон из клети служильцев и подьячего с бумагами да перьями. Норвежские слуги тоже убрались, оставив малый сундук.
— Ихнее датское величество не хочет рушить дружбу с московским царем и великим князем, — затолмачил снова помор. — Хер Хагстром просит тебя, боярин, принять... А не то, говорит, им, варягам, придется силой те монастыри разорить, монахов выгнать али животов лишить. — На крышку большого сундука легли три туго набитых кожаных мешочка из малого ларца. Норвежец развязал один, показав, что тот полон серебра. — И ты бы, боярин, приняв оное, порешал б это дело миром. Велел бы монахам уйти с тех мест и боле там не приживаться.
Афанасий Иванович выслушал это, сидя в наклон, низко опустив голову. Наконец распрямился и неторопливо проговорил:
— Так ты, деревенщина норвецкая, коновал неотесанный, хочешь меня, государева большого дворянина, наместника двинского, мздою купить?.. Не переводи! — рявкнул он мужику, со страху давно взопревшему и взмокшему.
Хагстром невозмутимо ждал ответа.
Палицын поднялся с кресла, постоял в раздумьи над сундуком. Затем подхватил все три мешочка и переместился с ними к окну, забросил один за другим в выдвижной короб поставца.
