— Здесь нет того, что ты ищешь.
Афанасий разглядывал груду темных крупных камней с острыми краями. Когда-то они были единым целым. Не верилось, что огромный валун в две сажени высотой мог быть таким хрупким и так легко расколоться. Хозяин горы, древний лопский сейд, превратился в россыпь обломков.
— Что я ищу? — не понимал он, оглядываясь.
— Золото. Здесь его нет.
Афанасий удержал взор на гниющей куче оленьих рогов, закрывавшей пасть горной расселины.
— Зачем тебе золото, если у тебя есть это? — Корявым коротким пальцем проводник ткнул в золотую гривну на груди Афанасия. — Кто владеет знаком, может однажды посмотреть в глаза бога, сохранив при том разум. Ты мог бы иметь больше, чем золото. Но слишком медлил. Тобой владел страх. Если б ты пришел сюда раньше...
Афанасий с досадой толкнул сапогом камень. Тот остался недвижен.
— Кто это сделал?!
Старый сморщенный лопин в расшитой красными нитями юпе, с нанизью волчьих клыков на поясе встал у обрыва скалы. Под самым ее краем прилепились два деревца, выглядывавшие снизу дрожащими верхушками.
— Он. — Палец на вытянутой руке лопина отыскал темное пятнышко внизу. Посреди морской губы прыгала на волнах лодка. — Поп из Керети.
Лодка шла гребным ходом и казалась щепкой, подхваченной стихией, однако ж державшей нос прямо, не поддававшейся грубой морской силе.
— Он враг твой. Помнишь кольского кебуна, которого ты вез через море? Его звали Карнэсь.
Старик повернулся к Афанасию. Тот всматривался в задубевшее на ветрах и дымах темное лицо лопина и впрямь вспоминал, что когда-то видел его.
— Он утопил меня в море, а тебе сказал, что кебуна пожрала буря.
Волна ярости, вспученная холодным воспоминанием, вынесла из глубин памяти имя: Васька-кандалажанин. Тот, из-за кого провалилось все дело тогда, много лет назад.
— Убей его, — повелительно произнес лопин, — а труп принеси сюда и сожги.
Афанасий, дрогнув, продолжал смотреть на кебуна, назвавшегося мертвецом. Дрожь накатывала изнутри, сотрясая его все сильнее, пока мощным пинком не вытолкнула из сна...
На мокрое, разгоряченное лицо подуло — будто повеяло прохладой летнего вечера.
— Тише, Афонюшка! — На оголенную грудь легла теплая ладонь. — Ай приснилось чего? Срачица-то вон отсырела на тебе, хошь выжимай всю.
Девка, что лежала рядом, сбросила с себя покрывало, изогнулась, потянувшись куда-то. Достала рушник и стала обтирать ему лоб, шею.
— Приснилось... — тяжело выдохнул Палицын. — Мертвец привиделся. К чему, знаешь?
— Осподи Исусе. — Девка выпустила рушник и испуганно обнеслась крестом. — Обереги Христос таки-то сны видеть. Дак и то сказать, смотря кто приходил-то, Афанасий Иваныч. Ежели из родителев упокойных кто але иная родня, так то одно. А ежели иной... Мертвецы-то разны быват. Кого ты видал, Афонюшка?
Он не ответил, и девка снова принялась утирать его пот, дуть в лицо и на грудь, охлаждая распаренное страшным сном тело. Палицын лежал бесчувственно и неподвижно.
— Любишь меня? — спросил чуть погодя, проявив наконец интерес к ее старательной заботе.
— Так ты рази спрашивал про то, боярин, когда меня за мякоть-то хватал? — с бойкой усмешкой отозвалась девка.
— Теперь спрашиваю.
Она сильно тряхнула простоволосой головой, сдула завесившую лицо русую прядь.
— А люблю! — сказала решительно. — До смерти-от люблю. Ни с которым из молодняка тебя не сравню, Афанасий-свет Иваныч. Каждую-то морщинку твою да сединочку в голове люблю и жалею. А ишшо ребеночка от тебя в охотку бы родила. Афонюшкой тож назвала б.
— До смерти, говоришь... Ребеночка... — Палицын вдруг задышал прерывисто. На коротко стриженных поседелых висках снова выступили капли пота. — А жизнь свою отдала б мне?
— А на кой тебе жись-то моя? — взыграла девка голосом и бровями. — Ить замуж не возьмешь, боярин. На что я тебе, поморска сирота. Выдал бы меня опосле за служильца какого ни то, тем бы и миловал.
— Надо! — Он повернулся обок, оперся на локоть. Уронив голову, громко, с натугой дышал. — Коли спрашиваю... Раз до смерти любишь, то и себя отдашь.
Палицын схватил ее свободной рукой за плечо и резко наклонил к себе.
— Ha-ко, да ты горишь-от весь, Афанасий Иваныч! — всполохнулась девка, почуяв его жар.
Он повалился на спину, привлек ее и горячечно вдунул в ухо ледяные слова:
— Мертвое лопское требище оживить... кровью человечьей... Коли любишь, так согласишься...
Девку страхом отбросило на другой край ложа. Поджав заголившиеся из-под сорочицы ноги, она мотала головой:
— Не ты... Лихоманка тобой говорит... Ой, лихо-лишечко, боярин-то батюшка захворал... А я сейчас, я быстро... за лекарем пошлют... Да баньку тебе, выгнать-от из тела костоломку с лихоманкой...
Девка сползла с ложа на пол и шарила вокруг руками, не сводя с него глаз. Палицын все это время, пока она собирала рубаху, сарафан да чоботки, глухо, через силу хохотал. Затем смех перешел в кашель и воронье карканье, а полуголая девка в одном исподнем, прижимая к груди одежу, метнулась в сени.
* * *
Горловина моря почти осталась позади, и команда норвежского шнеккера выдохнула с облегчением. Русский лоцман Иван более всего предупреждал о коварстве Горла, где велика опасность сбиться с пути во внезапном вязком тумане, пропороть бок о запоздалый ледяной торос или же нечаянно попасть в переменившуюся воду, которая насадит на мель либо вынесет, как пробку из бутылки с игристым вином, в такие чертовы дали океана, откуда нет возврата. О дальнейшем пути в море до самого Колмгарда русский не столь заботился — не было б лишь зеленухи, как здешние береговые жители прозывают штормовые валы. Даже о ветре ему не нужно беспокоиться — три десятка гребцов не дадут шнеккеру болтаться на месте, если обвиснет парус.
— Вон с теми крестами на угоре поравняемся, хер Хагстром, и будем забирать влево, к Зимнему берегу. Оттуда рукой подать до двинских рукавов.
Сколько ни пытался Магнус Хагстром разглядеть кресты на далеком высоком берегу, который остро ломающейся линией тянулся справа, ничего не увидел.
— Зачем русские ставят столько крестов на море?
— Да как же. — Лоцман Иван снял поморскую шапчонку и потер макушку. — Иные место обозначают, чтоб кормщику примету в пути дать. Иные на опасность указывают, мель там либо скалу подводную. Иные ж по обету ставлены, где спаслись души человечьи от морского гневу. По тем, кого море взяло, тоже в поминанье ставят, вместо могилок. А оно, море-то, почасту свою дань берет...
Хагстром, прямой потомок викингов, брезгливо улыбнулся, услышав, что русское мужичье, возомнившее себя мореходами, помногу гибнет в соленых волнах. Настораживало его в этом заливе, который московиты зовут Белым морем, совсем другое. То, о чем лоцман Иван не знал, а если знал, то не хотел говорить. Смутные ожидания норвежца произрастали из древнего названия, которое дали этим водам викинги. Гандвик— залив чудовищ, колдовской залив. Однажды в таверне он подслушал пьяный разговор рыбаков. Они пугали друг дружку россказнями про гандвикских и лапландских призраков, неупокоенных мертвецов, которые во множестве встают из могил по берегам и топят проплывающие мимо корабли. Все это, конечно, басни, полагал Хагстром, но родились они не на пустом месте. Бьярмаланд и его Колдовской залив, должно быть, таят в себе немало темных тайн, а бьярмийскими колдунами из дикого лаппонского племени интересуются даже при королевском дворе.
Русский лоцман меж тем неотрывно глядел вперед, озабоченно хмурясь. Посмотрев туда же, Хагстром понял, что море меняет настроение и скоро их накроет если не штормом, то большим непогодьем. Берег скрыло серой пеленой, а дальше в море прямо по курсу шнеккера стремительно разрасталось мглистое пятно. И даже не пятно, а темный столб до неба.
Ветер, дувший в корму, крепчал, на тугих парусах можно было выбивать дробь. Шнеккер несся над растущими волнами как чайка. Капитан отдал приказ убирать паруса. Лоцман Иван убежал на нос — клочья тумана уже плавали над кораблем и видимость падала.
