Хабаров вздохнул и сделал Скрябе знак. Смердов увели на задки длинной избы, там по-тихому прирезали.
И началась ватажная гульба. Мятежное селение следовало разорить дочиста, а затем сжечь дотла, другим в урок.
Еще полыхало зарево, рыжими отсветами смешиваясь с полуночными красками неба, когда от котлов на береговом лугу потянуло сытными запахами. В сторожу на ночь выставили полтора десятка человек. Остальные расселись и разлеглись вокруг костров, гудя, балагуря, чавкая, нажираясь, гогоча, нахлестывая себя ветками от злого комарья, прихрапывая, споря о дележке взятого добра.
От реки ночами тянуло холодом и промозглостью. В костер бросили хвои, чтобы лучше дымил и отгонял гнус. Хабаров в кафтане на меху сидел на обрубке бревна, с кружкой каянского пива в руках. Вокруг были его ватажники, с которыми он исходил за несколько лет и Каянь, и лопскую землю, и тот край, который мурманы-норвежане называли то северным Финмарком, то Финлаппией — финской Лапландией. Гордей Скряба, давний знакомец, дворянин, бежавший с Руси в Поморье от княжьего суда, пройдоха и ловкач, никогда не говоривший прямо, что у него на уме, не гнушавшийся никаким темным делом. Одинокий шатун Угрюм, вольно ставший его слугой, верным псом своего хозяина. Когда-то Хабаров, служивший в Пустозерске, нашел его в самоедской зимней тайболе, привязанным к дереву в одной исподней рубахе. Избавил его от казни, назначенной самоедским колдуном. С тех пор поморский мужик Угрюм готов был глотку разорвать любому, кто задумает худое против ватажного головы. Конон Петров, разоренный морем промышленник. Двинские служильцы Гридя Воронец и Фока Пупок, чем-то похожие друг на друга, ватажные десятники. Этим просто нравилась походная жизнь, нравилось быть не последними подручниками удачливого атамана Митрия Хабарова. Охочие люди Фролка Гагара из Онеги, варзужанин Михей Ноготь, кемлянин Иван Мешок, башковитые и умелые, самонравные, каждый на свой лад, преданные ему, также десятники. Евсей Кляпа, из печорских охотников, попадавший в глаз белке с тридцати сажен.
Астафий Кудинов... Этого атаман знал недолго, всего второй поход с ним. Служилец корельской вотчины князя Вельского, беспоместный дворянин, которого князь Федор отчего-то обходил милостями. Ни разу атаман не видел его смеющимся или хотя б просто улыбчиво скалящим зубы, будто какая-то хворь ела его изнутри. В этот поход Астафий привел полтора десятка корельских служильцев с тремя оружными холопами. Хабаров утвердил его десятником над ними.
Кудиновские встречали лодьи из Колмогор в Кеми. Туда же из Кандалакши Скряба привел остальных людей Хабарова, охочий разномастный сброд со всего Поморья, прикипевший к своему атаману и чуть ли не живший на его новом дворе в Кандалухе. Там, в Кеми, видно, и пробежала между Астафием и Гордеем черная лисица. Когда ватага садилась на Кеми-реке по карбасам, они уже терпеть не могли друг дружку. И теперь, когда атаман звал обоих к своему костру, всегда садились по разные стороны.
— ...ежели ноне возьмут, добыча будет не чета нашей-то убогой.
— Великий князь грабить не даст, коли примет город под свою руку.
Хабаров не заметил, как разговор ватажников перевелся на осадную войну государя Василия Ивановича со Смоленском.
— Земли отымет, как у Новгорода, с бояр смоленских окуп потребует. Служильцев беспоместных почнет на тамошних селах испомещать. Земелька-то там, слышно, хорошо родит, не как тута але в Каргополе. Гридя, у тебя где поместье, в Пошехонье вроде? А на Смоленчине хошь?
— Эх, как бы, братки, смоленским испомещиком заделаться?
— Рожами не вышли, — смеялись ватажники.
— Дак все одно государеву службу правим!
— Себе не в убыток...
— И то верно, Михей. В бывалы годы сюда, в Каянь, сам князь Ляксандра Ярославин Невский с ратью ходил. Татарва, вишь, с наших князей тогда силишшу серебра требовала, а какое на Руси серебро. Наше серебро — меха с полуношных земель, соболя, куницы, бобры. Князь Ляксандра по то и соделал каянску корелу русскими данниками, и крестить их новгородцы почали в истинну веру. А свеи-то поганцы, на то глядючи, захотели перебить нам прибыльно дело. Каянь под себя прибирать стали, корелу в свою латынску ересь взялись раскрешшивать...
Рассказчик, Иван Мешок, умолк. Ватажники дружно смотрели за спину атамана, в светлые зоревые сумерки. Хабаров не столько понял, сколько почувствовал — сзади стоит она. Поставил пустую кружку наземь, несуетно обернулся. Алена Акинфиевна в накинутой на плечи однорядке, прислонясь щекой к березе, смотрела на него. С призывом, с жалобой, тоской.
Он поднялся, подошел, взял ее за локоть.
— Сказал тебе, Елена, не ходи из шатра, — негромко выговорил ей.
— Ми-тя, — промолвила она вразбивку. — Пойдем со мной. Довольно ты насиделся со своими разбойничками. Страшно мне что-то, Митенька.
Атаман увел ее к шатру, вместе зашли внутрь. Скинув сапоги и кафтан, он стал целовать ее. Алёнина однорядка упала на ложе, и на ней свился путаный клубок страсти, дыханий, порывов, движений...
...— Смотрела на тебя там, у костра-то, и думала: вот сидит варяжской конунг, сильной и жестокой мурманин. Он повел своих людей в морской набег по дальни земли, а вернется с богатством: с полоняниками-рабами, с серебром да мехами...
— Откуда знаешь про конунгов? — поднял он от ложа разлохмаченную голову. Перевернулся на спину и уставился на нее. — Конунг — по-нашему князь. Ты назвала меня князем?
— У батюшки в Норвеге были знакомцы куфманы, купцы. Он-то плавал туда, еще когда меня на свете не было, торговал зерном. Потом московский князь позволил ему служить, и батюшка бросил торговлю. У московских-то служильцев торговля зазорна, а у новгородских бояр, вишь, не была зазорна... А купцы те приплывали единожды в Колмогоры. Я тогда малой была. Они потешали меня сказками про старину. Один умел по-русски... Ты, Митя, похож на тех древних князей. Они тоже были воины да грабители...
Алена вытянула из-под его рубахи золотую гривну с груди. Взяла обеими руками, в который раз стала разглядывать, обводя пальчиком оленя с тяжелыми ветвями рогов на спине.
— Откуда это золото? У лопарей ведь нет золота.
— А может, она не лопская. До лопи на их и на поморской земле другие жили.
— Чудь жила.
— Может, чудь. Или те, что прежде чуди. Золото у них было. Серебро. Варяги в Бьярмаланде только часть его пограбили... А если оно до сих пор там лежит?.. — спросил Хабаров сам себя и сел на ложе.
Гривна выползла из рук Алены.
— Где лежит?
Он схватил золотой кругляш и показал на процарапанный кем-то когда-то рисунок: две тонкие линии, сойдясь углом, слились в одну, толстую, изгибистую, которая снова делилась на две, шедших рядом. Возле — лопские значки и русские буквы.
— Я знаю, где это, — возбужденно заговорил атаман. — Там сливаются две реки, Кола и Тулома, впадают в длинную морскую губу. До устья той губы, до Мурманского моря, мы не дошли. А при начале ее, между реками, каменный вавилон. На гривне обозначено место... СКЛЗЛТББН, — прочел он буквы. — ЗЛТ. Слышишь? Это должно значить золото. Коль по-лопски — тоже золото. Поморы зовут ту реку Кола, а лопари — Коль. Смекаешь, Алена Акинфиевна?
Она сцепила руки на поджатых коленях и смотрела в сторону
— Ты что? — осекся Хабаров.
— Золото не заменит счастья, Митенька. А мне страшно. Вот уж боле месяца мы с тобой. Ты накупил мне в Кеми рубах, сарафанов, летников. Нашел мне холопку...
Митрий рассмеялся.
— В этой девке-корелке одно хорошо — толстозада. Ты недовольна ею?
На ее гладком лбу образовались две мелкие складки меж бровей.
— Как мне быть довольной, ежели за этот толстый зад хватают все твои лиходеи. Она и рада стараться, только позови... Устала твоя Алена, Митенька. Карбасы, пороги, падуны, гнус. Камни, всюду камни, болота, лес без конца-края. Потом все те рожи, вопли, кровь, блудливы взоры... Твой Скряба наособицу гадок и похабен. Будто так и ловит миг, чтобы в меня вцепиться.
