— Скрябу я научу себя вести, — потемнел лицом Хабаров.
Она не слышала его.
— Зачем жгли деревню? — шелестел ее голос. — Где теперь жить этим каянцам, чем кормить детей?
— А в это уж ты не вмешивайся, Алена Акинфиевна, — жестко сказал он. — Не бабье дело.
— А где ж мне тут, Митя, своим бабьим делом заняться? Разве лишь на ложе с тобой?..
— Тебе мало? — Он легко опрокинул ее на спину и навис сверху, ловя ускользающие от него губы. — Ну хватит дуться и жаловаться. Ты княжна моя варяжка. Я привезу тебе из похода богатство: золото, меха и рабов...
7
— Чисто, атаман!
Деревня была в полтора десятка изб, больше той, чьи черные остовы скрылись во вчерашнем речном тумане. Фока Пупок, ходивший с Гридей и Кудиновым проверять лесок за околицей, скалился в ожидании поживы.
— Чисто и пусто... — Будто разочаровавшись в гостеприимстве каянцев, Хабаров обводил взором деревенские постройки. — Опять пусто... Ну, коли так, охотники, обживайте место. До завтрашнего утра все тут ваше.
Ватага ринулась на промысел. Уходя в леса, каянцы многое забирали с собой, но второпях унести и увезти все не могли. Оставляли утварь, зимнюю одежу и сапоги, железо, хозяйственный снаряд, запасы рыбы, шкуры лесного зверя, полотно, крашенину. Все это с разбором и без разбору переходило на карбасы. Прихватывали даже безделки — медные обереги и коровьи ботала, колокольцы для девичьих забав, ленты, пряжки, бабьи игольницы с нитками, скрыни со стеклянными пуговицами и бисером. Кому везло, находили забытые в спешке украшения финских женок, туески с жемчугом, меховую рухлядишку. Перерывали все вверх дном, от подполов до кровель.
Сам Хабаров с десятком ватажников отправился к стоявшей отдельно, на травяном взгорке молельне. Кровля у нее была двускатной, над охлупнем растопырил концы деревянный латынский крест. Даже ограды не было от лесного зверья. Людей там могло вместиться не больше трех десятков.
Не дойдя до убогой храмины, атаман замедлил шаг. Настороженно повел головой по сторонам. Как будто успокоился.
— Гридя! — позвал с ленцой. — Иди первым. Что найдешь — все твое.
Воронец уставился на него недоверчиво. Атаман отдает ему на разграбление молельню? Когда такое было?! Никогда и никому не позволял, только сам...
Гридя, приосанясь и гордо глянув на ватажников, пошел к крыльцу. Охотники из его десятка потянулись следом. Воронец дернул дверь за ручное кольцо.
Внутри хоромины раздался сухой щелчок. В Гридю вонзилась короткая толстая стрела, мощно бросив его с крыльца спиной навзничь. На миг опешив, ватажники рванули из ножен сабли и топоры из-за поясов. Со страшным криком вломились в темноту церкви. Крохотные окна почти не пускали свет. Какое-то время из хоромины неслись звуки битвы — треск, звон, грохот, взрыки.
Гридя тем временем умирал. Стрела вошла рядом с сердцем. Возле опустился на кортки Угрюм, бормотал поморскую смертную молитву. Хабаров, не сходя с места, пустыми глазами смотрел на разверстое нутро молельни.
На крыльцо вывалился взмокший и ошалевший ватажник с длинным вервием в одной руке и саблей в другой.
— Никого. Самострел был взведен. Это вот, — он бросил веревку, — от пускового крюка до двери.
Атаман качнулся, стронулся с места. Сел возле Гриди, с другой стороны от Угрюма. Десятник редко и с хрипом дышал. Увидев Хабарова, хотел приподняться, что-то сказать. Изо рта потекла густая струя крови.
— Прости, Гридя.
Ватажный голова закрыл ладонью глаза мертвецу. Отвернулся. Не успев встать, наткнулся на взгляд Скрябы, злой от внезапной ненависти.
— Вместо него мог лежать ты, атаман, — не сказал, а каркнул Гордей. Лицо его с усилием приняло обычное скрытно-пройдошливое выражение. — Чутье у тебя звериное.
— Что бы ты делал, Скряба, если бы я умер? — равнодушно спросил Хабаров.
— Похоронил бы, — пожал тот плечами и, обойдя труп, пошел в церковь, где ватажники успели запалить свечи.
...Гридю закопали недалеко от реки, положили камень. Обозначать крестом не стали, чтобы могилу не разворошили в отместку каянцы. Молельня расцвела на пригорке красно-рыжим цветком пламени.
Атаман сидел на коренастом еловом столе, вытащенном из избы, закинув на него согнутую ногу в алом сапоге. Из медного пузатого кувшина Кореляк плескал в кружку, когда та пустела. Ватажный голова мрачно вливал в себя ягодно-можжевеловую брагу. Иногда спрашивал у ватажников, что волокут. Ему было скучно и мерзко.
Вдруг по улице прошло оживление. От какого-то двора шумно перла толпа ватажников, голов с дюжину. Между ними тихо шли две каянки. Молодая девка смотрела себе под ноги, другая, толстая старая баба, грозно зыркала на зубоскалов. В руках девка держала плоское широкое блюдо с высокой чаркой-достаканом. Направлялись они к атаману.
За три шага до него остановились.
— Откуда? — спросил Хабаров, спрыгнув со стола.
Он разглядывал деваху. Та была совсем юная, лет пятнадцати. Белые волосы растрепались у лица, зарумяненного от робости и страха.
— А леший их знает откуда вылезли. Старуха по-своему кукарекает, а чего — не понять.
— Чего ж тут не понять, — усмехнулся ватажный голова, пытаясь заглянуть девице в глаза, опущенные долу. — Встречают нас как дорогих гостей.
Она, будто поняв, протянула ему блюдо с чаркой, полной питья. Старуха заговорила.
— Акка просит, хозин, простить их муж, — толмачил Кореляк, — котора спряталса в лес. Они пугалса руска. Просит пить эта за твоя добро.
Хабаров взял чарку. Девица нравилась ему все больше. Он наклонился к ней.
— Спроси, Кореляк: пойдет она со мной на ложе? Тогда не стану жечь деревню за трусливый и мятежный норов их мужиков и за убийство моего десятника.
Девица, услышав вопрос, вскинула на атамана светло-серые, как речная вода, очи. Пролепетала что-то, повторив несколько раз.
— Она говорит — пей, хозин.
Старуха вцепилась в девку, чтобы та не упала со страху. Хабаров с улыбкой поднес чарку к губам. Юную каянку, пристально смотревшую на его руку, вдруг затрясло. Лицо ее словно занемело со сведенными скулами.
Атаман, миг помедлив, с той же улыбкой взял за горло старуху и поднес чарку к ее сизому рту.
— Испей, старая.
Баба, давясь хрипом, замахала короткими дланями. Подоспели двое ватажников, заломили ей руки, запрокинули голову. Жидкость полилась меж редких сгнивших зубов, текла на подбородок и шею.
Старуху отпустили. Судорожно вдыхая распяленным ртом, с выпученными глазами, она, как куль с горохом, обвалилась наземь.
— Вот же ведьмы... — выразил Евсей Кляпа общую мысль.
Девица, выронив блюдо и собрав руки горстью у груди, дрожала, как от сильного холода. На мертвую бабу едва покосилась.
Хабаров наотмашь хлестнул ее ладонью по лицу. Голова девки резко мотнулась, сама она упала под ноги ватажникам.
— Берите! — выплюнул атаман. — Ваша!
Зло зашагал прочь.
...На мягких волчьих лапах подкрадывалась белая ночь. Редко к берегу и карбасам еще пробегали ватажники, таща то медвежью шкуру, то сундук с тряпьем, то колодезную цепь и гремучий ящик с гвоздями. Разгул перетекал в пированье на единственной деревенской улице. Натаскали из изб еще столов, скамей, стылые горшки со вчерашними кашами и похлебками, которые грели тут же, на кострах, из амбаров — бочонки с пивом и ягодным питьем, сушеную рыбу. Наловив кур, жарили на вертелах. Немного отыскалось даже серых черствых хлебов.
Помянули Гридю Воронца и Федора Алябыша, погибшего от каянской стрелы три дня назад. Подняли кружки за атамана, пили за удачу в своем служилом промысле. Хмелели, орали песни. С задворья еще доносился иногда утробный полувой, полустон каянской девки, резко обрывавшийся. То один, то другой ватажник вылезал из-за стола и шел туда враскачку, сливался с тенями построек.
Хабаров искал глазами Астафия Кудинова и отчего-то никак не мог найти. Не было за столами и Скрябы. Атаман тяжело поднял себя со скамьи, двинулся к избе, которую выбрал еще днем.
