— Отчаливай, паря. Нечего тебе больше тут ждать.
Двумя лодейными веслами карбас отпихнули прочь. Гребцы заняли места. Скоро головная лодья снова вышла вперед, обогнав две другие. А Ивашка так и стоял, обмахивая мокроту на щеках, никак не умея поверить в такую несуразицу и, что греха таить, неслыханную срамоту.
Алена удивленно озиралась — неужто поплыли? И ее не погнали? С нее враз схлынула вся решимость, вся дерзость. Покорно отдалась в руки ватажного атамана, покорно шла за ним, перешагивая лодейный и походный скарб, боясь наткнуться на чей-нибудь нахальный взгляд. Покорно вошла в дверку клетушки, пристроенной спереди к рулевому взмостью.
— Садись, Алена Акинфиевна, устраивайся как тебе лучше.
В клетушке были узкое ложе, крытое мехом бурых лисиц, низкий поставец и столик. Маленькое окошко, забранное слюдой.
Неожиданно высоким оказался потолок, так что и сам хозяин стоял в полный рост.
— Это... твое... твоя изложня? — покраснев, догадалась она.
— Здесь все мое. Моя лодья. Заказывал ее в Сороцкой волости лучшему на всем Поморье корабельщику, — не без хвальбы сообщил Хабаров. — Эту казенку сам ему начертил. Никто больше таких не делает. Обводы у моего кораблика шире, дно глубже. С морем ему биться не так страшно, как рыбацким посудинам с мелкой осадкой.
Алена мало что поняла из его слов. Осторожно села на лисий мех. Стянула с плеч епанчу.
— Велю принести тебе поесть. Потом ложись поспи. По лицу вижу, какой у тебя сейчас на душе морской взводень пылит и гребни загибает. Смелая ты, Алена Акинфиевна. До одури смелая. За что и люба мне.
Он поцеловал ее в лоб и вышел, плотно закрыв дверь.
Отдав распоряжения, Хабаров ушел на нос лодьи. Встал, скрестив руки на груди. Скоро за спиной задышал Угрюм.
— С ума спрыгнула девка! — резко поделился с ним ватажный голова.
— Шлёнда-свербигузка. — Угрюм плюнул в реку.
Хабаров с разворота выбросил вбок руку и, сдавив ему шею, пригнул спиной к борту.
— Она — моя! Лучше вырви себе язык.
— Понял, хозяин, — просипел слуга.
Митрий отпустил его.
— Не к добру девка на лодье, — отдышавшись, сказал Угрюм. — Ежели даже не гульня... Знашь, атаман, сколько еще услышишь про нее всякого от людей, пока плыть будем. Все глотки не заткнешь и глаза не отведешь.
— Глотки заткну, как тебе. А взоры похабные...
Он задумался.
— Паскудство в походе разводить — погибель себе звать, — заговорил Угрюм. — Ежели не хочешь от нее избавиться... В Концедворье перед морем причалим, сходи с ней в черкву, Митрий Данилыч, повенчайся на скору руку.
Хабаров молчал так долго, что слуга решил пойти по своим делам.
— Не знаю... — услышал он наконец.
5
Мope было терпеливо. Покуда шли от двинского устья к Летнему наволоку, несколько раз задувал ветер-полуношник и небо грязнело темными лохматыми пятнами. Но всякий раз море, покачав лодьи на гребнях, снисходило и отпускало судовую рать нетронутой. Когда огибали наволок, высветлилось даже солнечное окошко.
— Глянь-ко, Митрий Данилыч, вроде-от за нами кто идет?
Остроглазый кормщик показал пальцем в пустынное море.
Только через треть часа ватажный голова сумел разглядеть белую точку паруса.
— Ходко бежат, — кивал кормщик. — Нас-то противный ветер с-под наволока медлит, на велику силу идем, а там поветерь парус упружит.
— Скоро ли нагонят? — спросил Хабаров, улыбаясь вдруг чему-то.
— Набережник им в нос задует, дак не нагонят... Ахти! — заволновался судовой вож. — Быват, тиунска лодья-то! С Колмогор!
— Почем знаешь, Конон? — Атаман тихо рассмеялся каким-то своим мыслям.
— А вон глянь — на носу-то морда ушкуя. Его, Палицына, лодья.
Ватажники тоже неспокойно смотрели на приближающееся судно. Всем уже было ведомо, что девка, которую пригрел у себя атаман, — беглая невеста палицынского сынка.
— А ну-ка, Конон, — с непонятным весельем сказал Хабаров, — придержи лодью-то. Встретить надо гостей.
Подкормщики обронили с щеглы парус, рулевой закрепил кормило. Две другие лодьи ушли дальше. Меж тем на ушкуйном корабле видны стали люди. То были колмогорские служильцы, а среди них, верно, и слуги с истратовского двора. Но ни самого Палицына, ни Акинфия Истратова атаман не приметил.
Наконец и преследователи почувствовали на себе противный ветер, сбросили парус. Подходили на веслах.
Взгляд Хабарова выбрал из всех высокого широкоплечего юнца в короткой светлой бороде, в обыденном путевом кафтане и бобровой шапке. От прочих его отличала сабелька на поясе и страдающее ненавистью лицо.
Лодьи сошлись на расстояние в длину весла.
— Верни, что украл, тать! — крикнул юнец, тоже отличив Хабарова из прочих ватажников.
— Афонька, ты ли это?! — с усмешкой отозвался атаман. — Мудрено тебя узнать. Давно ль я тебя, голозадого, себе на плечи сажал, а поди ты. Вона какой ухарь стал.
— С голым задом я тебя оставлю, вор! — сверкнул глазами Афанасий Палицын, схватившись за рукоять сабли.
— Я ничего не крал, особливо у тебя, — с видимым спокойствием ответил Хабаров. — Все, что имею, само мне в руки идет. И Алена Акинфиевна сама не захочет к тебе, Афонька.
— Я надкусанное не ем и чужие обноски не донашиваю!
Палицына перекосило — от боли и ярости.
— Что же тебе тогда нужно от меня? — наигранно удивился ватажный голова. — Чтоб я тебя простил за то, что это ты хотел украсть у меня Алену Акинфиевну?
— Так и будешь трепать ее имя перед этими рожами? — Палицын зло кивнул на ватажников, внимательно слушавших.
— А если не трусишь, Афонька, полезай ко мне. Скажешь мне на ухо, что тебе надобно. Только сабельку-то оставь. Видишь, я без оружия. А люди мои тебя не тронут, они безобидные.
Среди ватажников гыгыкнуло. Палицынские служильцы взирали на все с растущей хмуростью.
Афанасий резким движением скинул саблю и вспрыгнул на борт. Лодьи соединили два весла, по которым Палицын ловко, едва заметив шаткость мостков, перебежал. Атаман поманил его за собой на корму. Бывший жених Алены шел, угрюмо оглядывая лодью, но девицы так и не узрел.
Встали за толстым брусом кормила, друг против друга, исходя ненавистью — один открыто, другой — не подавая виду.
— Пес с тобой, Мотря. Обносками твоими я впрямь брезгую. Но если есть у тебя хоть капля жалости к девке... Верни ее отцу. Не тащи с собой невесть куда! Не губи вконец безумную. Она дура, поблазнилось ей нечто в тебе, да ты-то, чай, не дурень. Знаешь, что с девками бывает, которых... — Афанасий подавился горечью, — в походе подбирают... Акинфий Истратов и сам бы со мной вдогонку пошел. Удар старика хватил, слег он. Мне сказал — если привезу ему дочь, если опамятует она, то простит ее. А нет — проклянет. Теперь решай, Трошка.
— А нечего мне решать, Афоня, — пренебрежительно сощурился одним глазом Хабаров. — Ты же не все мне сказал. Ну-ко припомни, что еще тебе старик Истратов шептал с одра?
— Ничего больше, — опешил Афанасий. — Тебе-то откуда про то знать?
— А мне, глуздырь ты мой милый, чайки вести доносят. Вон, вишь, сколько их налетело.
Вблизи лодий в самом деле надрывались криком чайки. Там, где они кружили низко над водой, шла стая рыбы.
— Наорали они мне в ухо, — бледнея от подспудной ярости, цедил атаман, — будто Акинфий Истратов обещал тебе дочку свою в рясу черницы нарядить и в каргопольский монастырек упрятать с глаз долой. Сладка тебе такая месть будет, Афоня? Девицу-юницу, облапошившую тебя, навечно в монашеский гроб заколотить... Сладостно тебе будет думать, что она никому не досталась и плоть свою молодую в наказание иссушает, а душу, карге-игуменье отцом ее отданную, слезами обливает?
Палицын в замешательстве и ужасе искал на боку саблю.
— Ты... ты... чернокнижник!.. Бес в тебе и тобой говорит!..
— А еще мне не понравилось, что ты назвал меня вором, — словно бы задушевно продолжал Хабаров, став с лица совсем белым. Он вытянул руку с раскрытой вверх ладонью, почти коснувшись груди Палицына. — Я беру только то, что мне отдают сами... Дай-ка мне сюда свое сердце, Афоня. — Он пошевелил пальцами.
