— Ох и попадет мне за тебя, Алена Акинфиевна! — сокрушенно вздохнул Ивашка.
— От когой-то? Отец-то у тебя с покручениками в становище на море все лето живет. А мать что тебе сделат, коли ты за старшого на хозяйстве?
— А хоть бы от жениха твоего, Афанасия Палицына. Холопам или дворским велит — споймают да намнут мне бока.
— Да кто узнат-то, что я в твоей телеге была? — прыснула девица, вспомнив свою небывалую храбрость, с какой убежала из-под носа батюшкиного служильца, и стыдный ужас, окатывавший ее волнами, когда ехали по колмогорским улицам.
— Кто-нито доглядел. А не доглядел, так сам скажусь.
Отрок решительно шмыгнул носом.
— На что, Ивашка? — ничуть не всполошилась Алена. — Себе же худо сделашь. Промолчи али соври.
— Не по-божески врать-то, — хмурился возница. Круто повернулся к ней: — А коли сбежишь с ним — как смолчу?.. Точно не сбежишь? — буровил он девицу неласковым взором.
— Знай себе гони, — велела Алена Акинфиевна, надменно поведя подбородком. — Не твое то дело.
— Ну, раз не мое, тогда и ладно, — покладисто сказал Ивашка. — Тпру-у-у!
Спрыгнул с телеги и за уздцы стал разворачивать коня.
— Не сбегу я! — испугалась девица. — Не сбегу. Только попрощаюсь с ним! Никогда ведь боле не увижу его... Я же его, Ивашечка, с самых девчоночьих лет насмерть полюбила. Помоги мне увидеться с ним напоследова, Христа ради!.. А дальше уж кончится моя жизнь... — прибавила она тише.
Ивашка без слов вернул коня на прежний путь, вспрыгнул на телегу, отчего-то обиженно дернул поводья.
Алена молчала-молчала и не выдержала:
— Быть тебе попом, Ивашка... чтоб у тебя все по-божески было.
— А что! И буду. Таких, как ты, глупых, уму учить, от дурна отваживать.
— А почему мне помогать взялся? — не сразу нашлась она с ответом.
Ивашка тоже долго думал, потом запыхтел. Алена видела только его спину, но почему-то догадалась, что парень засмущался.
— Была бы ты ровней мне, Алена Акинфиевна, — отрочьим баском проговорил он, не обернувшись, — взял бы тебя в жены.
Девица позади него рассыпалась в звонком смехе. Ивашка согнул вперед плечи, съежился.
— Ох и натерпелся бы от тебя наш брат, Аленка, дочерь Евы. — За суровостью он скрыл уязвленность. — Хорошо, что тебя замуж скоро отдают.
— Молчи уж, пустомеля! — Она замахнулась на него белым утиральником. — Сам не знашь, что плетешь.
Оба умолкли, недовольные друг другом.
В пяти верстах от крайнего колмогорского посада Ивашка загодя спрятал на берегу лодку. Дальше вниз по Двине, через версту, начинались рыбные тони. Была там и тоня Басенцовых. Покрученикам, нанятым отцом для работы, Ивашка, конечно, не сказал, для чего берет карбас, самый малый из всех.
Алена измаялась ждать. То вставала на телеге, всматривалась из-под ладони в речную долгую гладь, то спускалась к самой воде через рослый кустарник, но там видно было хуже. Она присаживалась на корточки и тихо шлепала ладонью по реке, шептала ей, будто ворожила, тревожила речных духов, приманивая того, кого ждала.
— А вдруг они давно проплыли? Пока твой конь еле копытами шевелил, как ледащий...
— Отплытие за час до полудни было оговорено. А сейчас... — Ивашка глянул в небо, определил время: — Солнце на межнике перед летом стоит. Скоро покажутся.
Три темных точки вдали на реке они заметили одновременно. Лодьи шли не на парусах, да и какие паруса, если ветер улегся, как ленивая баба. Но гребли на них сильно, суда быстро вырастали, приближаясь. Ивашка с Аленой уже сидели в карбасе, потихоньку тоже выгребали. Парень стал еще больше сердит и сосредоточен на весельной работе, выверяя расстояния и отыскивая точку схождения с головной лодьей.
Девица в нетерпении вдруг бросилась ему на шею и шумно расцеловала. И сама стала радостная, сияющая, будто бы даже блескучая, как солнечные брызги на воде.
— Ты что! — притворно завопил Ивашка, однако вмиг стал красным от удовольствия.
На лодьях давно увидели карбас и кричали им, чтобы проваливали прочь с пути.
— Ну, Алена Акинфиевна, — краска схлынула с лица отрока, бросившего весла, — объясняйся теперь с ними, как знашь.
Девица встала в лодке и замахала белым платком. На головном корабле, чей нос смотрел прямо на карбас, тоже подняли длинные весла. Остальные две лодьи повернули посторонь и сбавили ход. Борта облепили двинские охочие люди, поморский молодняк, не нашедший себе дела этим летом, колмогорские жильцы. Все таращились на несусветное явление — девицу, взмахами утиральника остановившую посреди великой Двины походные лодьи.
— Зовите мне вашего ватажного голову, Митрия Даниловича! — слегка охрипнув со страху, крикнула Алена.
Хабаров скоро показался на носу, потом пропал — Ивашка отчего-то подумал, что он выругался, — и снова появился.
— Как ты здесь очутилась, Алена Акинфиевна?
— С тобой попрощаться пришла, атаман! В Колмогорах, вишь, не с руки мне было. — Девица храбрела на глазах, и до любопытных чужих глаз ей будто бы и дела уже никакого не было. — Так примешь на лодью-то, Митрий Данилыч, али так перекрикиваться будем?
Хабаров опять исчез, чтоб через несколько мгновений с лодьи упала толстая веревка, перевязанная узлами. Ватажный атаман перемахнул через борт, быстро спустился. На нем был индиговый шелковый зипун и поверх — черный кафтан, расшитый золотыми нитями, коричной замши остроносые сапоги.
Ивашка подвел карбас впритык к большому судну.
— Что творишь, Алена Акинфиевна... — Хабаров качнул головой не то в досаде, не то в восхищении от дерзости девицы. Подхватил ее, обняв в поясе. — Держись за меня.
С трудом влез по веревке наверх. Там Алену приняли другие руки, втащили, поставили на лодейную палубу.
— Отошли все! — велел атаман.
Он смотрел на нее так, будто готов был одновременно и прибить — одного б удара хватило, — и снова подмять под себя, как там, в ельнике на Курострове...
— Вот и все, Митенька, — совсем просто, без напускной храбрости сказала Алена, опустив руки.
— Что — все?
— Ушла я из дому, Митенька. Насовсем ушла. Без тебя мне нет пути. А с тобою — всюду. Вези меня куда знашь. Хоть в болота корельски, хоть в скалы мурмански. А хоть бы и море по нам зарыдало, запенило волны да пали б на нас ветры презлые. Мне с тобой и смерть сладка. Море нас обручит, а Никола Угодник, морских бедовальщиков заступник, повенчает. Ты моя судьба, а как она устроится — в том Бог волен...
Не успел Хабаров ничего придумать в ответ, как она шагнула к борту, перегнулась:
— Возвращайся, Ивашка! Скажи батюшке с матушкой, что замуж я по своей воле пойду, а не по их. Коли смогут, пускай простят. А не смогут... ты за меня молись! Слышишь, Ивашка?!
— Что творишь, Елена?! — уже без всяких досад повторил ватажный атаман, крепко, до боли, сжав ее руку в предплечье и грубо оторвав от борта. — Куда я тебя здесь дену?
Он косо оглядел ватажников, торчавших на палубе там и тут. Кто открыто, а кто исподволь — все пожирали глазами сверх меры красовитую, баскую девицу, ластившуюся к атаману.
— Пусти-ко! — жарко дохнула на него Алена, и очи у нее стали гневными, темными. — Я решилась, Митенька, и твоей буду до конца, близок он аль далек. Или ты забыл, как женой меня сделал?
Какое-то время оба бороли друг дружку взорами.
— Не гони меня, Митенька, — вдруг, обмякнув, жалобным голосом заговорила она. — За тобой пойду как холопка, как собака за хозяином. Не исполнила я твои наставления, не сказала ничего батюшке. Побоялась срамословия от людей. Да все одно не убегу от позору-то. Так лучше с тобой, чем без тебя.
Хабаров задумчиво смотрел в речную светящуюся даль.
— Ну не сказала, и ладно. Пожитки-то взяла какие?
Алена растерянно развела пустыми руками. До пожиток ли было, когда под доглядом из дому шла? Вот серьги жемчужные, не жениховы, а старые, в уши вдела, да ожерельице серебряное, матушкин дар, нацепила. Все, что на ней, — вот и все приданое.
Митрий шагнул к борту. Ивашка стоял в карбасе с поднятым кверху лицом, по которому ползли обидные слезы.
