Крисан ощутил странное чувство. Не резкий укол опасности, а что-то другое, более тонкое и тревожное. Непонятное, как шепот ветра сквозь забытые руины. Им заинтересовались. Это было почти физическое ощущение: пристальный, незримый взгляд, скользящий по его ауре. Кто-то чувствовал его присутствие, чужака, посмевшего нарушить покой этого места, но не спешил выдавать, играл, наслаждаясь моментом. Крисана передернуло от невидимого наблюдения. Инстинкт закричал о необходимости бежать. Не мешкая, он ринулся прочь, прочь от этого навязчивого внимания. Эмерс, как тень, не отставал, доверяя чутью Крисана безоговорочно.

У застывшего водопада серебра Крисан ловким движением отломал небольшой кусок. Закончив, он воспарил над зияющей пропастью, бросая вызов бездне. Легко коснувшись земли у подножия, Крисан огляделся, чувствуя, как дрожь пробегает по телу.

— Хорошо, что нас не заметили, — с облегчением выдохнул Эмерс, вытирая пот со лба.

Крисан задумчиво покачал головой, его взгляд был далек и насторожен. В глубине глаз плясало беспокойство.

— Ошибаешься, Эмерс, — тихо произнес он, голос его был приглушен, почти шепот, но в нем чувствовалась стальная твердость, — еще как заметила. Но не рассказала… пока.

Эмерс, бледный, нервно переступил с ноги на ногу. Его широкие плечи понуро опустились, выдавая отчаяние.

— Эти дикари нас убьют, — выдохнул он, словно молитву, в голосе слышалась паника.

Крисан усмехнулся, коротко и безжалостно.

— Если б хотели, мы бы сейчас не разгуливали свободно. Утром выдвигаемся.

— Наконец здравое решение. Пора отступить от этой затеи, — с облегчением произнес Эмерс.

— Из тебя в последнее время советник никудышный, — отрезал Крисан, игнорируя Эмерса.

В его голосе прозвучало раздражение, он вынужден был тратить время на пустые разговоры.

— Что ты опять задумал? — он знал Крисана слишком хорошо, чтобы верить в простое отступление.

— Надо найти несогласных у дикарей. Бунтарей, которые хотят другой жизни или которых обидели. Из них всегда выходят хорошие предатели, — Крисан говорил тихо, почти ласково, делясь секретом, в словах сквозила холодная расчетливость.

— Ты всех погубишь, — прошептал Эмерс, его лицо исказилось от ужаса.

Он видел, куда ведет Крисан, и боялся этой дороги.

— Я дарую всем бессмертие и неограниченную силу! — с жаром проговорил Крисан, в глазах вспыхнул безумный блеск, а голос наполнился фанатичным воодушевлением.

— Иди займись делом.

Крисан резко развернулся и, не глядя на Эмерса, зашел в палатку, откинув полог резким движением. Внутри было темно и тесно. Он опустился на расстеленный плащ, закрыл глаза, пытаясь унять бушующие в нем страсти. Но мысли, как дикие звери, терзали его сознание, не давали покоя. Бессмертие… Сила… Его ждет великое будущее, он чувствовал это каждой клеткой своего тела. И никакие сомнения Эмерса не собьют его с пути.

Элая ворочалась в постели подобно раненой птице, однако сон упорно не приходил. Каждая клеточка тела напряженно пульсировала, вторя бешеному стуку сердца. Торжество, от воспоминания о котором в душе поднималась волна жгучей, разъедающей злобы, закончилось. Всеобщее ликование, это фальшивое, приторное счастье лишь подливало масло в огонь ее ярости. Латифика… Латифика не выбрала ее. Предательница! Ведь она, Элая, так часто видела ее в снах, ощущала ее присутствие почти физически. Сны были яркими.

Она, Элая, самая достойная. Это не высокомерие, а истинная правда. Она самая способная, самая восприимчивая к силе. Лишь она, единственная, почувствовала присутствие чужака, просочившегося в их священные земли. Никто из новообращенных, погрязших в своей слепой вере, никто из жриц, ослепленных ритуалами, не заметил. Только она! И тем не менее…Почему? Почему именно ее Латифика обошла своим вниманием? Почему предпочла другую, слабую, ничем не примечательную послушницу? В этом крылась несправедливость чудовищная, невыносимая.

Гнев поднимался в ней, как ядовитый туман, застилая разум и затмевая все остальные чувства. Она чувствовала себя обманутой, преданной Латификой, богиней, которой она должна посвятить свою жизнь. Элая стиснула зубы до скрежета, ногти впились в ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы. Ей казалось, что она вот-вот взорвется от переполняющей ее ярости и разочарования. Тишина ночи казалась теперь издевательским хохотом, напоминающим о ее поражении. Да Элая сомневалась, но считала себя самой достойной. Латифика опозорила, не выбрав ее.

Элая все же провалилась в сон, в тревожную пучину, где страхи и надежды сплетались в зловещую вязь. Ей снилось, что она идет по влажной, холодной траве, роса липнет к босым ногам. Ветер злобно раздувает темные волосы, хлеща ими по щекам. Впереди, в дрожащем мареве лунного света, вырисовывалась фигура девушки неземной красоты, но в то же время пугающе отстраненной.

— Элая, — ласково, но с едва уловимой ноткой предостережения произнесла та. — Не гневайся, дитя. Ты еще не готова.

— Латифика, — Элая опустила голову, пряча взгляд, полный горечи и обиды. — Я была опозорена. Мои способности превосходят многих, я это знаю! Но сегодня… сегодня я потерпела неудачу. Все видели мою слабость.

— Твой час придет, — ответила Латифика, ее лицо оставалось невозмутимым, как поверхность горного озера. — Прояви смирение. Иначе, поддавшись гордыне, ты можешь навлечь на себя и на других беду, последствия которой ты не в силах будешь предотвратить.

— Я готова к обучению! — с вызовом бросила Элая, поднимая голову и смотря прямо в сияющие, как звезды, глаза богини. — Я давно жду, и ты знаешь это!

— Большая сила – это большая ответственность, — покачала головой Латифика, сожалея о чем-то.

В ее глазах мелькнула тень, и она отступила на шаг, растворяясь в лунном свете, становясь все более призрачной.

Элая почувствовала, как холодная вода начинает подступать к ногам. Сначала робко, лаская щиколотки, а затем, с нарастающей стремительностью, она начала прибывать. Элая, охваченная ужасом, попыталась идти прочь, прочь от надвигающейся опасности, но вода преследовала ее, неумолимо поднимаясь все выше. Вскоре она доставала до пояса, сковывая движения, тянула вниз, в бездну. Элая споткнулась, потеряла равновесие и рухнула в бурлящий поток. Она судорожно проснулась, рывком села, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба.

Рассвет едва процарапал небосклон бледной полосой, когда Элая тенью скользнула за порог хижины. Каждый шаг был выверен, дыхание приглушено. Она кралась, как дикий зверь, боясь нарушить тишину, оберегающую сон племени. Необъяснимая, властная сила тянула ее вниз, к подножию скалы, где располагался лагерь чужаков.

Сердце Элаи колотилось в груди, как пойманная птица. Напустив морок, словно тонкую вуаль, она почти бесшумно подкралась к границе, откуда открывался вид на чужое поселение. Костры догорали, окутывая все вокруг дымкой, сквозь которую проступали силуэты двигающихся людей. Чужаки собирались в путь. Их движения были слаженными, уверенными, как у тех, кто знает свою цель.

Элая впивалась взглядом в каждую деталь: в поношенные кожаные доспехи, в отблески металла, в суровые, обветренные лица. Ее переполняла сложная смесь чувств: зависть, восхищение и жгучая, щемящая тоска. Зависть к их свободе: они могли идти, куда пожелают, выбирать свой путь, будучи не связанными древними традициями и долгом. Восхищение их силой и уверенностью, их умением выживать в этом суровом мире. И тоска… Тоска по неизведанному, по приключениям, по жизни, которую она никогда не сможет прожить.

Завороженная зрелищем, она перестала быть осторожной. Забыв про опасность, Элая сделала несколько шагов вперед, желая рассмотреть их ближе.

***

— Снова пришла, — ухмыльнулся Крисан, его глаза опасно блеснули в полумраке. — Лэнал, Пранс, поймать зверя. Только не навредите.

— Что ты делаешь? — зашипел Эмерс, дрожа от бессильного гнева. — Дикари не простят!