Через полгода после возобновления переписки поднимается и вопрос о возвращении Алданова и Бунина в «Новый журнал», так как «М. С. Ц. больше никакого отношения к Новому Журналу иметь не будет». Ответ Алданова положителен: «Если так, то в самом деле у нас нет причины – не возвращаться в „Новый журнал“», – и вскоре там публикуются «Повесть о смерти» и «Бред».
Ярко раскрывается в переписке и литературная политика журнала. Зарекомендовав себя с лучшей стороны в первые годы существования, журнал решил проблему нехватки материалов, и более насущным стал вопрос о приоритетах в публикации тех или иных текстов. Одной из основных задач было поддержание «определенной высокой культурной линии»1, поэтому и Карповичу, и Алданову приходилось выносить еще и эстетические вердикты, в том числе и своим друзьям. Звездный статус Бунина делал его тексты всегда желанными для редакции «Нового журнала»: «Очень рад, что пришли рассказы от Бунина. Это для нас настоящий праздник». Впрочем, тематика его рассказов периода «Темных аллей» была не всегда приемлема для благовоспитанной части читателей. «От Бунина получен рассказ <„Месть“> – не из лучших его рассказов и с эротическими вольностями, но все-таки, разумеется, более чем приемлемый», – сообщает в одном из писем близкий друг его Алданов. Карпович рассуждал в письме Цетлину:
Мне кажется, что мы не можем печатать «Второй кофейник». <…> Я не пурист и понимаю, что мы издаем журнал «не для Смольного института». Но всякая «рискованность» допустима только тогда, когда она художественно оправданна. Беру на себя смелость утверждать, что в этом рассказе она художественно не оправданна. На мой слух и глаз, в нем ничего, кроме этой «рискованности» в чистом непретворенном виде, – нет. <…> Еще раз набираюсь смелости, чтобы сказать, что, на мой взгляд, рассказ этот Бунину не удался. <…> «Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать.
Алданов также находил возможность критиковать некоторые из бунинских решений:
Мы, к большой нашей радости, получили письмо и три рассказа от Бунина. Первый, «Чистый понедельник», очень хорош. Длина: страниц 12–14. Одно неудобство: на мгновенье в рассказе появляется пьяный Качалов. Ничего оскорбительного нет, но не совсем приятно. Не заменить ли буквами?
Ответ Карповича, впрочем, спасает прославленного актера от анонимизации: «Качалов пьяный великолепен и не смущает меня нисколько». Всего Бунин опубликовал в «Новом журнале» двенадцать рассказов и два стихотворения, все они открывали номер (за единственным исключением в № 4, когда впереди был помещен фрагмент автобиографического повествования «Времена» скончавшегося М. Осоргина).
Еще одной литературной звездой «Нового журнала» был сам Алданов. К своим текстам он был настроен весьма критично: «Отрывок „Истоков“ почти готов, хотя и очень плох», «Очень ли ругали читатели „Астролога“?», «Добавлю, что я не слишком доволен и повестью, и романом». Отношение Карповича к алдановскому творчеству было гораздо более воодушевленным. Те же самые «Истоки» получали очень теплый прием:
Глава прекрасна. Впечатление очень сильное. Замечателен параллелизм тревоги – Перовской за Желябова, Юрьевской за Александра IIго. Гриневицкого трудно будет забыть.
По существу мне отрывок очень понравился. Я считаю, что народовольцы Вам очень удались. Думаю, что они именно такие и были. Возможно, что кто-нибудь из наших ревнителей революционной старины и найдет, что они недостаточно «романтичны». Но мне кажется, что Вам удалось показать их личную значительность (в смысле героизма, самоотверженности, мужества) и вместе с тем снять их с ходуль. Это не иконы, а живые лица. По-моему, ничего менять не надо.
В некоторых случаях исправлениям тексты Алданова все же подвергались; впрочем, это были преимущественно точечные лексические недочеты и опечатки:
С исторической точки зрения никаких возражений не имею. Но у меня есть несколько замечаний стилистического (простите мне мою дерзость) характера.
Сознательно ли Вы пишете «куполы» вместо «купола»?
В фразе, начинающейся вопросом «Враги?», как будто есть грамматическая неувязка.
Однако сам Алданов инициировал критическое прочтение своих произведений:
За все Ваши указания и советы, касающиеся моего романа, буду Вам, как всегда, чрезвычайно благодарен.
Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке.
В «Новом журнале» опубликованы роман «Истоки» (1943–1946), «Повесть о смерти» (1952–1953), «Бред» (1954–1955), три отрывка из романа «Начало конца» (1942–1943) и рассказы «Фельдмаршал», «Грета и Танк» (оба – 1942) и «Астролог» (1947).
Хорошие тексты не представляют собой проблему, требующую обсуждения, поэтому чаще в письмах встречаются недоумения по поводу произведений, не соответствующих ожиданиям. Б. Зайцев плодотворно сотрудничал с «Новым журналом», однако иногда алдановские оценки были такими:
Я уже писал Вам, что «Царь Давид» Зайцева чрезвычайно меня разочаровал. Но я надеюсь, что Вы не будете возражать против помещения этого рассказа: он почти заказан нами, и имя у Зайцева прекрасное, и он жестоко обиделся бы на нас и взял бы наверное назад свою другую вещь, которая, надо думать, будет лучше.
Карпович был настроен более благодушно:
«Царь Давид» растянут и скучноват, но все-таки лучше, чем я ожидал по отзывам М. О. и Вашему. Что-то в нем все-таки есть. И все-таки это много лучше, чем «Царь Саул» Тэффи.
По некоторым текстам мнение редакторов совпадало:
Рассказ Тэффи – плохой и скучный (помнится, и Вы его не одобрили). Начало романа Яновского более общедоступно, чем его прежние вещи, но зато и менее оригинально. Почти вульгарно. Я не в восторге.
Алдановское признание:
По секрету (не люблю ругать беллетристов), мне весьма мало нравится и Яновский. Думаю, что мы могли бы напечатать его главы лишь без малейшего обязательства печатать остальное.
Особой любви у редакторов Яновский не сыскал:
Трагедия с Яновским. Я его опять пропускаю, т.<ак> к.<ак> последний его отрывок требует основательной переработки. Там есть невозможный (довольно значительного объема) эпизод с американским госпиталем, к<ото>рый изображен как криминальное учреждение, причем госпиталь (в Нью-Йорке) назван по имени! За это меня могут посадить в тюрьму. Да и помимо того, весь отрывок проникнут яркой антиамериканской тенденцией. И вообще я больше не хочу печатать Яновского «вслепую». Я прошу его прислать мне весь роман до конца, чтобы я знал, что нас ожидает.
Однако Яновского часто печатали в «Новом журнале», признавая его талант и выраженную эмигрантскую тематику его произведений. Модернистская «физиологическая» эстетика хоть и отпугивала более классических и возрастных редакторов, но одной ее было недостаточно для отказа; как замечал Карпович, «лично я принадлежу к тому меньшинству, которое считает, что Яновский лучше Гребенщикова». В письмах можно обнаружить еще очень много оценочных суждений по поводу того или иного автора; полагаю, мои уральские коллеги оценят следующее высказывание Карповича:
Непонятны для меня восторги Владимира Михайловича <Зензинова> по поводу Бажова. Признаться, я этого автора не читал, но сужу по отрывкам, которые цитирует В.<ладимир> М.<ихайлович>. Никак не могу согласиться, что «такого русского языка, кажется, не было со времен Лескова»!
