Дорогой Михаил Михайлович.

Я только что получил прилагаемую телеграмму от Лунца. Хотя слова перевраны, понимать, очевидно, надо: «Телеграфируйте, в Кембридже ли Карпович. Не отвечает». Я только что и телеграфировал Лунцу: «Карпович в своем имении. Послал ему Вашу телеграмму». Мне кто-то сказал, что Вы уже давно у себя на даче. Я ее адреса не знаю, но надеюсь, что это письмо будет доставлено, из Кембриджа. Вы, вероятно, сами ответите Лунцу.

Из-за Вашего отъезда не возвращаю Вам «Пуншевой водки»1: Вам надо было бы отправить ее в библиотеку, а Вы мне сказали, что можете брать книги без ограничения временем.

Ждал от Вас сообщения о результатах Ваших писем и бесед по делу журнала. Так как Вы не написали, то, вероятно, никто не откликнулся? Да, невелик у русских богатых американцев интерес к русской литературе. Я все же не теряю надежды. Из-за новых, колоссальных событий опять зашевелилось дело с газетой – и опять поэтому отошел на второй план журнал. Но я решил ждать еще неделю: если переговоры о газете ничего не дадут, я пошлю письма тем немногочисленным ньюйоркцам, которые обещали дать деньги на журнал.

Как Вы? У нас нового ничего: скрипим и мучаемся, – жара. Шлем Вам и Вашим самый сердечный привет.

Если можно, напишите мне два слова, чтобы я знал, что телеграмма дошла.

Дорогой Марк Александрович,

Каблеграмму от Лунца я получил. В ней он просил меня похлопотать в Вашингтоне насчет «авторизации» выдачи ему и членам его семьи виз, на основании новых правил. Я сейчас же написал в Вашингтон, но не телеграфировал Лунцу, ожидая ответа. Теперь я вижу, что сделал ошибку, т.<ак> к.<ак> из Вашингтона скорого ответа, вероятно, не получу, а Лунц волнуется. Послал ему теперь каблеграмму, что написал в Вашингтон и жду ответа. Боюсь, что при медленности здешних бюрократических учреждений «авторизация» не придет в срок. У Лунца билеты на «Клиппер» на 2^ое августа, и он боится, что они пропадут.

Не писал Вам, как Вы, верно, предполагаете, потому что не было результатов. Но и я, как и Вы, не теряю надежды и продолжаю свои усилия. Как только чего-нибудь добьюсь, сейчас же Вам сообщу.

О «Пуншевой водке» не беспокойтесь. Может быть, я буду в Нью-Йорке в середине сентября, а то Вы пришлете ее мне, когда я вернусь в Кембридж (к 20‑му сентября)1.

Мореншильд2 писал мне, что Вы около 15^го думали куда-то уехать из Нью-Йорка. Но надеюсь, что это письмо Вам перешлют. Татьяна Николаевна и я шлем сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

P. S. О событиях не пишу3. Волнение мое и тревогу легко можете себе представить. Как всегда, хочется верить в лучшие исходы, но верится с трудом.

P. P. S. Прочел Ваш рассказ в American Mercury4. Очень хорошо. И, насколько могу судить, перевод сделан хорошо.

Дорогой Михаил Михайлович.

Как Вы поживаете? Мне о Вашем гостеприимстве и о всей Вашей семье с большой теплотой говорили Авксентьев и Зензинов. Но это было уже довольно давно.

О себе ничего не могу сообщить. С величайшим трудом – благодаря какому-либо заработку от журнала или газеты, приходящему в последнюю минуту, – свожу концы с концами, живя своим трудом, но очень туго, и бодрости у меня убавляется с каждым месяцем. Из газеты и еженедельника Керенского, как Вы знаете, ничего не вышло1. Наш же толстый журнал осуществляется; по крайней мере одна книга, а скорее две, выйдут во всяком случае; остальное же, дальнейшее, будет зависеть от того, как к нам отнесутся русские американцы. Лучше всех (просто прекрасно) отнесся Бахметев. Средства наши пока так малы, что никакого жалования я себе назначить за редактирование не могу, хотя работы и неприятностей уже было бы достаточно и для платного редактора. Разумеется, труд сотрудников мы будем скромно оплачивать.

Отсюда две мои просьбы к Вам: 1) Что Вы нам дадите? Вы тогда писали, что, не обещая пока участия в общем отделе, дадите непременно что-либо хоть для библиографического отдела. Сроки приближаются. 2) Вышло ли что-либо из разговоров и писем о нашем журнале, которые Вы так любезно взяли на себя? Разумеется, это очень важный для нас вопрос. Если пока не вышло, то можно ли сколько-нибудь твердо на это надеяться? В атмосфере полного к нам равнодушия мы, разумеется, закончим существование очень скоро.

Не знаю, писать ли опять проф.<ессору> Ростовцеву о статье для журнала. Он обещал сотрудничать, но очень «теоретически» обещал. В художественном отделе первой книги у нас будут Бунин, Сирин, Ал. Толстая, я и, быть может, Осоргин.

Шлем Вам и Вашим самый сердечный привет и лучшие наши пожелания.

Что Вам известно о Сирине? Получил ли он постоянное место 2 ?

Дорогой Марк Александрович,

Опять я у Вас в долгу – долго не отвечал на Ваше письмо.

С момента моего приезда сюда я все время был и продолжаю быть завален работой. Кажется, еще никогда не было такого стечения обстоятельств. Поэтому не взыщите с меня строго.

Очень рад был узнать, что журнал все-таки выйдет, но грустно было читать то, что Вы пишете о себе и своей жизни. Лично я не вижу, почему Вы должны нести редакторскую работу бесплатно, и думаю, что во всех расчетах, хотя бы самых скромных, редакторское жалование должно было бы быть принято во внимание.

Я очень удручен бесплодностью моих предыдущих попыток достать деньги для журнала, но надежды не теряю и буду свои попытки продолжать. Сейчас я еще не в состоянии сказать Вам, можете ли Вы твердо рассчитывать на дополнительные средства, но как только это выяснится в ту или другую сторону – сообщу Вам.

Насчет моего участия в журнале не знаю, что сказать. Ничего готового у меня нет, и времени, в сущности, нет тоже, но, если бы Вы указали мне последний срок для присылки материала, я, может быть, постарался бы что-нибудь написать, хотя бы для библиографического отдела.

Шлю Вам сердечный привет и лучшие пожелания.

P. S. На Вашем месте я бы напомнил Ростовцеву о статье для журнала.

P. P. S. Сирин в этом году лектором в Wellesley College, недалеко от нас. Место это только на год, перспектив остаться здесь у него нет, и вообще ничего определенного на будущий год он в виду не имеет1.