Лекция проф.<ессора> М. М. Карповича, посвященная русской эмиграции и русской культуре в связи с недавними событиями в русской колонии Парижа, приобрела острую актуальность и привлекла многочисленную аудиторию. Лектор дал сначала краткую характеристику существа политической эмиграции, явления, имеющего почтенную давность и обширную литературу. В качестве иллюстрации проф.<ессор> Карпович сослался на пример старейшей в Европе эмиграции гугенотов, на английскую эмиграцию, итальянскую, французскую и русскую.

В своей основе политическая эмиграция всегда результат поражения, которое терпят отдельные лица или целые общественные группы у себя на родине и которое вынуждает их искать убежища на чужбине. Здесь корень прочно связанного с эмиграцией представления о неизбежности ее отрыва от родной почвы. Факта этого отрыва, всегда очень болезненного, отрицать не приходится. Отрыв этот в свою очередь вызывает характерное для всякой эмиграции чувство подавленности, склонность не только к самокритике, но и к самоуничижению. Насколько самокритика всегда полезна, настолько самоуничижение вредно, а главное, бесплодно. Людям, склонным к уничижительным оценкам роли эмиграции в общей сумме культурного движения человечества, полезно напомнить блестящие имена, которыми богата история эмиграции, – Овидия, кончившего свой век «в Молдавии, в глуши степей, вдали Италии своей», воспетого ссыльным Пушкиным, Макиавелли, Маццини, Гарибальди, Кошута, Виктора Гюго, Мицкевича, Бакунина, Герцена, Масарика, наконец, Ленина.

Еще важнее этого перечня блестящих имен явится напоминание о роли, сыгранной эмигрантской массой: гугенотами – в промышленном развитии Германии, французами в Англии и в России, чехами – в устройстве будущей Чехословацкой Республики. Особенно поразителен пример Соед.<иненных> Штатов Америки, самого мощного государства в мире, созданного эмигрантами. Вопрос о роли, сыгранной различными национальными группами эмиграции в создании Соед.<иненных> Штатов, еще почти не изученный, как раз в последнее время привлекает к себе усиленное внимание американских университетов.

Нынешняя русская эмиграция, приближающаяся уже к 30-летию своего существования, никем – в том числе и самими нами – не изученная, займет в истории видное место не только вследствие длительности своего пребывания за границей и своей численности (не меньше 2½ миллионов), но и по необычайной многоликости своего общественного и национального облика. Вот уж воистину, когда можно вслед за поэтом воскликнуть: «Какая смесь одежд и лиц, имен (так. – С. П.), наречий, состояний!» Русская эмиграция – это целый микрокосм, слепок с многонационального нашего отечества.

В длительности существования вдали от родной почвы надо искать главную причину того, что черты, о которых речь шла выше, характерные для всякой эмиграции, приобрели в русской особую остроту. Русская эмиграция не только никогда не страдала манией грандиозности, но, наоборот, – всегда грешила недооценкой своего исторического и культурного значения. Именно поэтому так полезно напомнить некоторые факты из ее жизни. Оставив в стороне всегда более или менее спорную оценку политического значения эмиграции, проф.<ессор> Карпович сосредоточился на вкладе русской эмиграции в дело русской культуры. Вклад этот даже по самой пристрастной оценке очень значителен. В некоторых областях искусства, как в театре, балете, в живописи, – можно даже говорить об известном засилье русской эмиграции. Но внушителен вклад эмиграции и в научной области, и в литературе. Эмигрант И. Бунин давно принадлежит русской литературе, оттого что М. Алданов или Сирин живут и пишут в эмиграции, не значит, что они не войдут в русскую литературу. Имена русских ученых проф.<ессоров> Ипатьева, Зворыкина, Ростовцева – известны всему миру.

Конечно, за время своего долголетнего пребывания вне пределов России часть эмиграции вошла в жизнь тех стран, которые оказали ей приют. Сравнительно недавно проф.<ессору> Карповичу поручено было составить список русских лекторов, читающих в американских университетах. Вместе со своим коллегой Карпович насчитал свыше ста имен, но вскоре должен был убедиться, что реальное число русских преподавателей должно по крайней мере быть удвоено. И это данные по одной только Америке. Никто никогда не интересовался узнать, сколько русских ученых работало до недавнего времени в высших школах Франции, Англии и других стран. Но число их, если судить по французскому университету, созданному после крушения Франции здесь в Америке, тоже очень значительно.

Много внимания уделил Карпович проблеме оторванности, которая так угнетает русскую эмиграцию, так подтачивает ее веру в себя. Факта оторванности М. М. Карпович не отрицал, но и здесь он сумел внести столь ему свойственный органический оптимизм. Да, русская эмиграция оторвана от России сегодняшнего дня. И тем не менее, если оглянуться назад, нетрудно заметить, как много сделала эта эмиграция для восприятия миром русской революции. Это особенно касается освещения поворотных моментов развития.

Еще важнее, по мнению Карповича, другое: Советская Россия за те же почти 30 лет своего существования все время находилась в процессе движения. И это движение во многих отношениях шло на сближение если не с самой эмиграцией, то, во всяком случае, с теми идеями русской культуры, которые в начале революции были отвергнуты, но которым эмиграция и тогда, и теперь продолжает служить. Если бы можно было графически изобразить движение эмиграции и Советской России, мы увидели бы две большие линии, расстояние между которыми все суживается, и есть основания думать, что на каком-то историческом перегоне обе линии сольются.

За последнее время, однако, обозначилось одно обстоятельство, усиливающее чувство подавленности и духовный разброд в русской эмиграции. Как-то декан Корнельского университета Дей поместил в «Сатэрдей Ивнинг Пост» статью о необходимости изучения России, высказав взгляд, что для успешного этого изучения надо привлекать людей, симпатизирующих Советской России, связанных с ней, а не эмигрантов, людей пристрастно к ней относящихся и оторванных. Ту же мысль повторил и развил Бернард Перс и проф.<ессор> Харвардского университета и редактор «Славоник Ревью» Кросс.

Но кроме русской эмиграции, во многих странах, в том числе особенно в Америке, живет многочисленная эмиграция. Как бы отнеслось общественное мнение той же Америки, если бы для изучения стран с фашистской диктатурой, вместо имеющихся здесь демократически мыслящих немцев, итальянцев, американские университеты пригласили для ознакомления с Италией и Германией людей, не порвавших с фашистской родиной? Достаточно только поставить этот вопрос, чтобы убедиться во внутренней порочности аргумента о «пристрастности».

В заключительной части доклада Карпович иллюстрировал основную мысль о тесной связи русской эмиграции с русской культурой одним примером. В этом году Фонд помощи русским писателям и ученым празднует 25-летний юбилей своего существования. Проф.<ессору> Карповичу кажется очень показательным, что в первые годы своего существования эта организация оказывала помощь не только писателям и ученым эмиграции, но и советским писателям во время голода 1921–2<3> года. И во время нынешней войны Литературный фонд вновь стал посылать посылки в Советскую Россию. Этот пример дает докладчику повод развить в заключение свою мысль о сближении двух больших линий культурного движения. Никому не дано знать, когда эти две линии сольются и кто из нас, здесь собравшихся, доживет до этого. Но те, кто доживут, переживут воистину великий праздник возвращения на родину, при котором не надо будет ни каяться в прошлом, ни давать обязательств на будущее…