Что же ответил Вакар? Вишняк, оказывается, хотел у нас поместить в форме письма в редакцию второй ответ на письмо Милюкова!!! Мы ему предложили пять страниц в симпозиуме (всем предлагаем ведь три). Надеемся, что это его удовлетворит. Я напомнил ему, что мы ему предлагали поместить свой ответ у нас ИЛИ в «Н. Р. Слове», – привел выдержки из моих двух писем ему об этом.

<Без подписи. Возможно, письмо не закончено.>

Дорогой М. А.,

М. О. пишет мне, что его смущают в статье <Г. П.> Федотова два пассажа: о «полуфашистских попутчиках» на 1^ой стр.<анице> и о «льстецах Сталина» на последней. Меня ни тот, ни другой пассаж особенно не смущают, но я не возражаю против их смягчения, для чего, вероятно, понадобится согласие автора1.

М. О. думает, что мы должны откликнуться на смерть Рузвельта – в пределах одной-двух страниц, и спрашивает, кто из нас двоих будет это писать. Я был бы очень доволен, если бы Вы согласились это сделать. Напишите мне о Вашем решении.

Я говорил с Вакаром, и он просил времени для размышлений. Обещал дать ответ в понедельник, т.<о> е.<сть> послезавтра.

Я буду в Нью-Йорке 28–30^го. Предложил М. О. устроить наше редакционное совещание в воскресенье 29^го – либо днем часов в 5, либо вечером, скажем, после 9, как ему и Вам будет удобнее.

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Как Вы знаете, я давным-давно, с нашего общего решения, написал Далину, что мы очень просим его немного смягчить или выпустить при переводе немногочисленные пассажи в его статье. Я отметил их чертой на полях, – думаю, что, в общем, там было отмечено строк 15–20. Просил послать статью Вам. Написал я ему чрезвычайно предупредительно, со всякими похвалами, и мотивировал тем, что эти строки могли бы быть врагами тенденциозно истолкованы. Таким образом, он обидеться не мог – и действительно не обиделся, но решил, что ни смягчить, ни выпустить ничего не может. Я просил его послать перевод Вам. Так как Вы о получении перевода ничего не сообщали, то мы попросили М. Сам. сегодня ему позвонить. Далин – тоже очень дружески – сказал, что в свое время его обвиняли (не мы, конечно) в том, что он русский перевод смягчает по сравнению с оригиналом. Поэтому он решил в дальнейшем всегда сохранять тождественный текст. Сказал, что он не только не обижен, но просит нас не печатать его статью, понимает прекрасно и т. д. Марья Самойловна попросила его написать Вам об этом (как я раньше просил его поговорить с Вами на Вашем докладе, – но он на докладе не был). Он обещал это сделать. По совести, я рад, что его статьи не будет – и притом без всякой обиды. В несмягченном виде она действительно была бы нам неудобна. Не знаю, что именно Вы ему ответите, но я думаю, вывод напрашивается сам собой: если он до сих пор не начал перевода, то статья едва ли может появиться в 10-ой книге, хотя бы Вы и согласились ничего не смягчать и не выпускать. Это ведь в самом деле так, – на это можно и сослаться. Таким образом, у нас, по-видимому, освобождается место.

Зензинов клятвенно обещал сдать статью в эту пятницу. Николаевский должен сдать еще раньше. Ответ Соловейчика обещан на завтра (т.<о> е.<сть> его статейка в симпозиум), а ответ Вишняка – на пятницу. Денике обещал сдать в начале этой недели, но еще не сдал. Если Вакар не даст своих трех страниц, то симпозиум получится более чем жидкий: три человека, и ни одного с крупным именем. Коновалов и Керенский условием своего участия ставят предварительный приход письма Маклакова, – его все еще нет. К кому же еще обратиться? Если же Вакар откажется, то кого взять из приветствующих «визит»?1 Ведь Вишняк и Денике скажут одно и то же.

М. О. поправляется и обещает дать и редакционную статью по этому вопросу, и некролог Ал.<ексея> Толстого. Но его состояние меняется изо дня в день. Вернется он из больницы, вероятно, в это воскресенье. Мы очень рады свиданию с Вами, 29-го: можем и днем, и вечером. Выберите час сами. Цетлины просят устроить встречу у них.

Сирина очень, очень нужно получить пораньше.

Если Вы не склонны написать о президенте, то 1–2 страницы, за фальшивой подписью «Ред.», могу написать и я. Разумеется, они будут совершенно неинтересны: общие места. Для настоящей статьи о Рузвельте нужно время – и другое время.

Я согласен с Вами и Мих. Ос., что мы не можем предоставить Полонскому – или кому бы то ни было – монополию сношений с авторами, – не понимаю, зачем она ему понадобилась. Недавно я ему написал с оказией, но сейчас у нас оказии нет. Может быть, Вы можете написать Полонскому при помощи Арсения Михайловича <Потапова (Карповича?)>, которого мы с женой еще раз от души благодарим.

Кстати, Полонский сообщил, что Мельгунов спросил у него наш адрес: хочет послать нам статью. Если для нас приемлем Бердяев, то на другом конце допустимой для «Н. Журнала» амплитуды приемлем и Мельгунов. Кроме них из живущих во Франции я вижу только Бунина, Зайцева, Церетели2 и Адамовича.

Последний вопрос: как Вы думаете, мог ли бы Бахметевский фонд дать немного денег в пользу частного лица с большим именем? Я, в частности, имею в виду Бунина, который пишет, что ему нечем жить, что нужны не посылки, а деньги. Лит.<ературный> фонд уже дал ему 150 долларов. Мы с Марьей Самойловной найдем еще немного, включая и гонорар за «Чистый понедельник». Но те 150 долларов давно посланы и съедены. Я до сих пор от себя посылал ему только посылки (продовольственные).

Шлем самый сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне и Арсению Федоровичу (должно быть: Михайловичу. – С. П.).

<В левом верхнем углу>: Послал только первый абзац этого письма

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня утром написал Вам, а только что заглянул в копию, с досадой заметил, что назвал Вашего сына Арсением Федоровичем. Как глупо! Рассеянность мне вообще не свойственна, и я ее терпеть не могу. На беду, Арсений – редкое имя – у меня прочно связалось со Ступницким1, которого я ежедневно видел в «Посл.<едних> новостях». Его зовут Арсений Федорович. Надеюсь, Арсений Михайлович извинит меня.

Очередная обида Вишняка: я знал два года, что Милюков написал о нем эту статью, и не говорил ему, – это поступок «недружественный»!!! Я действительно знал это два года, но, очевидно, дружественным поступком было бы, если бы я сообщил ему все, что П.<авел> Ник.<олаевич> о нем писал и говорил. А мне уже здесь два добрых знакомых Милюкова рассказывали, что П.<авел> Ник.<олаевич> в Виши говорил о Вишняке чрезвычайно резко, – [«тупой ограниченный маленький человек», —] в последний год жизни П.<авел> Ник.<олаевич> почему-то чрезвычайно его невзлюбил. Не собираюсь это сообщать Марку Вениаминовичу, но все-таки странны его понятия о «дружественных отношениях».