И в результате не желавший сокращать свою статью Деникин отказался от сотрудничества с «Новым журналом». Но в целом каких-то конфликтов, связанных с журнальной деятельностью, и Алданову, и Карповичу почти всегда удавалось избегать.
Завершая эту неприятную, но все же увлекательную тему, упомянем еще несколько сюжетов, где конфликт погасить не удалось.
Скандал, вызванный симпатиями Нины Берберовой к немцам в самом начале Второй мировой войны1, имел большой резонанс из‑за ее активной защиты своей репутации. Реакция на ее письма была различной. Алданов из‑за своих еврейских корней отказывал Берберовой в реабилитации и видел единственным компромиссным выходом «амнистию» с непременными редакторскими комментариями:
В прежние времена, кстати, у нас бывали в отделе «Библиография и заметки» небольшие заметки редакции на самые разные темы. Отчего бы не поместить такую заметку и по этому вопросу? Можно было бы даже посвятить ее спору во французских литературных кругах: во Франции возник спор о «амнистии» писателям, занявшим в 1940–41 гг. печальную морально-политическую позицию, но в немецких изданиях не печатавшимся. Известные писатели, позиция которых была совершенно безупречна в течение всех лет оккупации, как Жорж Дюамель, Франсуа Мориак, Жан Полан, выступили в литературных союзах и в печати с призывом к снисходительности, к «амнистии» и к забвению менее тяжких грехов. <…> Редакция «Нового Журнала» в данном споре согласна с мнением Дюамеля, Мориака и Полана. – [Больше ничего] Что-либо в этом роде – без всяких высоких веских имен. Это объяснило бы позицию редакции, лишило бы возможности говорить, что мы обвиняем в «клевете» «Новое Русское Слово» и др<угих> или что мы реабилитируем коллаборационистов.
Карпович был менее категоричен:
Но по существу ее письмо произвело на меня некоторое впечатление. Конечно, то, что она пишет о своем настроении до осени 1940 г.<ода>, очень странно, но я готов согласиться с Адамовичем, что образ мыслей сам по себе еще не преступление;
Никакого враждебного чувства к Берберовой я не питал, серьезного значения ее «грехопадению» не придавал – поэтому мне было естественно ей наконец написать. <…> Насчет сотрудничества ее я написал, что лично я принципиальных препятствий к этому сотрудничеству не вижу, но не скрыл от нее, что могут быть трудности ввиду настроения других наших сотрудников.
Это обсуждение происходило в переломный для Алданова момент: в конце 1947 года он уже почти год как в Европе и невольно отдаляется от американских дел. Сказывается это и на интенсивности общения с М. Карповичем – объем писем становится значительно меньше. Вопросы, столь остро стоявшие еще два года назад, начинают утрачивать свой принципиальный характер, да и вряд ли Алданова можно назвать энергичным полемистом, поэтому дискуссия насчет возможности появления Берберовой на страницах «Нового журнала» приводит к более благожелательному вердикту Карповича:
Но боюсь, что я огорчу Вас сообщением, что после долгих (и довольно мучительных) размышлений я пришел к заключению, что никакого редакционного заявления нам печатать не следует. Мне кажется, что в этом была бы какая-то фальшь. «Qui j’excuse j’accuse»1. Можно было бы решить Берберову совсем не печатать. Но раз решили печатать, то лучше без оговорок. <…> Право, дорогой Марк Александрович, так будет лучше. «Амнистия» значит забвение и может быть и молчаливой. <…> Если будут вопросы, я ничего не имею против того, чтобы Вы отвечали, что я сделал это вопреки Вашему совету. Очень надеюсь, что Вы на меня не слишком рассердились.
Первая публикация Н. Берберовой, впрочем, все же была отложена на год, а сам Алданов избегал появляться в одном номере вместе с ней. Так, возобновление своих публикаций в «Новом журнале» он снабдил комментарием: «По некоторым обстоятельствам мы хотели бы это сделать с начала 1952 года <…>. Причины Вы частью угадываете <…>», – явно намекая на окончание публикации романа Берберовой «Мыс бурь» в конце 1951 года.
Наиболее значительный конфликт, начало которому положила М. С. Цетлина, происходит на рубеже 1947 и 1948 годов и приводит к прекращению сотрудничества Алданова и Бунина с «Новым журналом». Супруга сооснователя журнала поэта и критика М. О. Цетлина принимала участие в работе «Нового журнала» с момента его основания. В ее компетенцию входили финансовые и организационные вопросы: так, например, собрания сотрудников всегда проходили в апартаментах Цетлиных. Она была в курсе всех злободневных политических вопросов и имела свою позицию, которую нередко выражала в решительной манере. Узнав, что И. А. Бунин вышел из парижского Союза писателей, и связав это с его потенциальными просоветскими симпатиями, она пишет гневное письмо, в котором разрывает свои отношения с ним2. Справедливости ради, определенный интерес к возвращению в Россию Бунин имел, но вернуться он мог, увы, только в Советский Союз, который имел свои политические интересы в получении признания от столь значимой для эмиграции фигуры. Цетлинское письмо Бунину отправляется незапечатанным через Зайцевых, что интерпретируется «пострадавшими» участниками конфликта как публичный жест, гораздо более оскорбительный, чем укоры в запечатанном письме. Связав фигуру М. С. Цетлиной с «Новым журналом», Бунин разрывает с ней все отношения, в том числе и журнальные. Алданов в этой ситуации был вынужден взять сторону своего близкого друга и также уйти из журнала. Переписка с Карповичем демонстрирует стремление главного редактора удержать своих самых ценных сотрудников, а также в какой-то степени иллюстрирует алдановские наблюдения о роли случая в истории (в данном случае – истории журнала):
Я понимаю и чувства И.<вана> А.<лексеевича> <Бунина>, и Ваши, но все-таки не могу отделаться от некоторого горького недоумения. Если и для Вас, и, надеюсь, для И. А. (после моего письма и Ваших с ним разговоров) теперь ясно, что М. С. писала от себя лично и что журнал здесь ни при чем, то почему же от этого ее личного поступка все-таки должен страдать журнал, а следовательно, и я, как его редактор? Не считаю возможным Вас или И. А. переубеждать, но от этого своего недоумения все-таки отделаться не могу.
Вежливые, но непреклонные ответы Алданова приводят Карповича к одному из редких эмоциональных всплесков, в которых чувствуется колоссальная усталость, постоянно сопровождавшая его:
За последнее время, в связи с журналом, я вообще начинаю себя чувствовать без вины виноватым. Я все время страдаю (опять-таки не лично, а как редактор) от конфликтов, к которым не имею никакого отношения и которые, по моему убеждению, журнала не должны были бы касаться: то от распри в парижском союзе писателей, то от внутренних трений среди нью-йоркских меньшевиков. Нелегкое и без того дело ведения журнала от этого делается еще менее легким. Между тем я по совести считаю, что журнал, как он ведется, этого ряда ударов не заслужил. Я готов принимать во внимание критические указания принципиального характера, но эти рикошеты от столкновений личного характера (правда, вызванных политическими разногласиями, но разногласиями, которые возникают помимо меня и журнала) воспринимаются мною как несправедливые удары судьбы.
Оказавшись в ситуации, когда нет необходимости обсуждать журнальные дела, корреспонденты замолкают на два с половиной года. Прерывая молчание, Карпович винит в нем себя:
Мне очень грустно, что по моей вине наши с Вами отношения фактически прервались. Верьте, что для этого не было никаких других причин, кроме катастрофической неналаженности моей жизни и связанной с нею неспособностью поддерживать корреспонденцию. Эта, новая для меня, черта пугает меня самого своими патологическими размерами. Много раз собирался писать Вам – и вот так и не собрался. Теперь толчком явилось сообщение о Вашем приезде сюда. Я очень хочу видеть Вас и вместе с тем не решаюсь показаться Вам на глаза без этого предварительного письменного «покаяния».
