Руки Васи, которыми он пытался меня остановить были чуть лучше — язвы у него были меньше. Если на моей коже были прорехи размером в пять рублей, то на его — с бусину.

— Тебе не перейти эту реку, — Сказал Вася, — эта река никого не пропускает. Через эту реку не просто так построили мост…

— Пошли к мосту!

Вася мрачно усмехнулся.

— Калинов мост не для живых. Мы зря туда пойдем. Этот мост сделан из раскалённого железа.

— Я иду к мосту! Можешь оставаться здесь!

— Теперь я понимаю, почему Морена выбрала именно тебя, — устало сказал Вася.

— Я иду к мосту.

Стоило Васе сказать что Калинов мост сделан из раскалённого железа, как я тут же учуял запах плавленного металла. Мост был рядом — я чувствовал это. Достичь его можно было за пару секунд.

— Я иду! Ты со мной?

— Дашь мне меч — пойду с тобой.

— Оставайся.

— Ладно, деваться мне некуда, я иду с тобой.

Я напрягся — и руки мои стали лапами а спина согнулась в волчью.

— Давай, садись.

Вася забрался мне на спину, я прыгнул и почти сразу мы оказались у Калинова моста. Мост был большой, высокий, он идеальным полукругом стоял над мутной водой Смородины — и этот мост пылал. Он был весь желто-оранжевый, светящийся тусклым красным светом, с тёмной окалиной внизу опор, там, где раскалённый мост касался воды.

От этого моста шёл нестерпимый жар. Даже подойти к нему было нелегко.

— Пойдёшь прямо по мосту? — спросил Вася с издевкой, — с тебя станется.

По волчьи покружив влево в вправо я сел на землю. Ноги у меня опять были почти человеческие, но сел я как волк.

— Я могу попробовать перепрыгнуть над мостом.

— Мост тебя достанет, так же как и река, — сказал Вася, садясь поодаль, туда, где жар моста почти не доходил, — честно, когда мы сюда мчались, я думал, что у тебя может и получится. С твоей то скоростью… Я думал — вдруг ты пролетишь над Смородиной и даже её не заметишь. Но нет — она никого не пропускает. Морена, конечно, смогла бы пройти по Калинову мосту и ничего бы ей не было. Этот мост только для мёртвых.

— А ты сможешь пройти по этому мосту?

— Я пытался и не смог, я же говорил тебе. И я не мёртвый, я живой.

— Ты точно живой? Сколько тебе лет?

Вася недовольно насупился.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто спрашиваю и все.

— А тебе сколько?

— С моим возрастом все в порядке. Я обычный человек… По крайней мере был им пару недель назад.

— Я тоже человек.

— Ты Кощей.

— Да, но…

— Соловей на лицо совсем пацан, а ему больше трехсот на самом деле.

— Я знаю.

— А твой настоящий возраст какой?

— Какое тебе дело? Ты же хотел через мост идти. Ну так иди!

— И ты больше не боишься, что я умру? Кто найдёт тебе волшебную птицу, если я умру? У тебя самого нет ни волшебной скорости ни чутья! Ты даже уйти отсюда не сможешь без меня. Будешь годами плутать по Чащобе.

— Ты не умрешь. Я тебе не дам.

— И все таки — сколько тебе лет?

— Мне пара тысяч лет. Доволен?

— Сколько именно?

— Тысяча девятьсот восемьдесят три года.

— Ты не выглядишь древним стариком. Я не внешность имею в виду, а вообще. Ты не выглядишь даже на восемьдесят, у стариков взгляд совсем другой.

— И что?

— А вдруг ты мне врёшь?

— Я не вру. Просто я не старик и все.

— А твои родители — кто они?

— У меня нет родителей. Я сирота.

— Врёшь.

— Да что ты заладил! Врешь да врешь! Я не вру! Меня бабка воспитала, отца задрал медведь, мать надорвалась от работы… Они рано умерли!

— Вот сейчас я тебе верю. И ты, что, помнишь родителей даже спустя пару тысяч лет?

Вася утомлённо вздохнул.

— Конечно, я их помню!

— Ты помнишь все, что случилось с тобой за эти две тысячи лет?

— Нет. Большую часть я забыл. Я помню примерно лет сто назад — а дальше только обрывками. Но родителей я помню.

— А как ты стал Кощеем? Ты им родился?

— Этого я не стану тебе рассказывать.

— А я тебя брошу здесь, не бережочке. Одного.

— Я же тебе нужен чтобы Гамаюн спасти!

— Сейчас я вовсе не уверен, что хочу её спасти.

— Ну так пошли обратно! В любое другое нормальное место! В Петербург давай вернемся, хочешь в Петербург?

— Расскажи, как ты стал Кощеем.

— Пока мы тут разговариваем, тебя кислота разъедает, скоро на твоей коже ни одного живого места не останется.

— Ничего со мной не сделается. Я же теперь не человек.

— Ну да! — Вася издал саркастический смешок, — думаешь ты теперь бессмертный? Это не так!

— Если тебе так важно, чтобы я выжил, расскажи, как ты стал Кощеем.

— Ты достал, — в голосе Васи промелькнула брезгливость, — Ты сам знаешь, чего хочешь? Тебе вроде домой было надо и ведь пожалуйста, путь к Яге ты всегда найдёшь, иди к ней и возвращайся домой. Но нет. Тебе вдруг надо спасать Гамаюн. Поперлись ее спасать. Дошли до этого адского места. И тут выясняется, что ты её спасать уже не хочешь! Тебе нужно срочно знать, как я стал Кощеем. А я не скажу тебе! Хочешь меня тут оставить одного — оставляй.

Вася говорил решительно. Он смотрел на меня искоса — была у него такая манера, смотреть как бы в лицо собеседнику и как бы одновременно нет. В углу рта у него залегла неприятная усмешка.

— Ну как знаешь.

Я подхватил меч и убежал. Секунда — и вот уже ни Смородины, ни Калинова Моста ни Васи не было в обозримом пространстве. Только каменистая пустыня и свобода от всех и всего. Только кожу мою все еще жгло, и поэтому я бежал на запах чистой воды. Однако, до воды путь был неблизким бежать пришлось долго, но вот, наконец, каменистая пустыня сменилась чахлой заснеженной степью, потом тут же пошёл лес, в лесу было озеро — по его берегу кольцом росли чёрные ели. Озеро было сковано льдом. И я с разбегу выскочил на его скользкую, гладкую поверхность, поскользил до середины и с размаху угодил в полынью.

Озеро подо льдом было очень холодным. Кислота меня, правда тут же перестала жечь — потому что мою кожу ожгло ледяной водой. Руки-ноги у меня окоченели и еле шевелились, сердце бешено билось, готовое, кажется выскочить из груди, дыхание у меня перехватило. Меч тянул ко дну. Взвыв, я бросил себя на лёд — мокрая шерсть сразу примёрзла. Оставив пару клочков волос вмёрзшими я бросился бежать я вынюхивал тепло, любое тепло, ближайшее пахло овцами…

И с разбегу я ворвался в овчарню — блеяние, крики — вопли испуганных овец, которые надрываясь разметались про стенам сарая и в конвульсиях дикого страха стали кидаться на стены. Подавив в себе чёткое, звериное желание разорвать и убить, я метнулся к печке — сарай был отапливаемым.

— Тише! Тише! — в овчарню зашла женщина, — что с вами? Баря-баря!

Я напрягся — но женщина меня не увидела. Он прошла мимо, прямо к овцам, которые не обращали никакого внимания на её ласковый успокаивающий голос.

— Что с вами?

Овцы продолжали панически жаться к стенам. И видно было, что они бы выскочили на улицу, на мороз — но перед входом был я, залёгший возле тёплой печки.

— Баря!

Мне надоела суета овец и раздражающее недоумение женщины. Я устал бороться с желанием отведать свежего мяска.

— Прочь! — взвыл я, бросаясь в самую гущу овец.

И овцы сплошным потоком ринулись к дверям сарая, едва не сбив женщину с ног.

И на этот все кончилось, я лёг у печки и мгновенно уснул.

В этот раз я видел сны. Мне снилось озеро, воды которого смыкались над моей головой. Мне приснился дом — не знаю, почему. Мама, отец. Они не ругали меня и не гнобили, как обычно, а были ласковыми кроткими — такими, какими я их никогда не фиксировал в своей памяти.

Но когда я проснулся был все ещё день. Наверное даже тот же самый — женщина все ещё разговаривала со своими овцами. Печка все так же гудела — дрова в ней ещё не прогорели. Я поднялся с тёплой, пролежанной соломы, спать было не время, у меня были дела. Я поднялся на ноги и вышел из сарая — возле забившихся в угол карды овец уже вилось несколько человек — в том числе человек, набиравший кровь из одной овцы в большой шприц — видимо, ветеринар.