— Молодые люди, вы что тут устроили? — проронил проходя мимо какой-то мужчина, — не пугай девушку, парень.

И этот человек пошёл дальше. Что именно он увидел? Его не смутила Морена в платье, зимой? Не испугал мой меч?

Но у меня были дела и важнее. Морена снова застыла неподалеку. Он висела в воздухе, ноги её не касались земли. Он замерла, ожидая взмаха меча — чтобы снова исчезнуть и появиться в другом месте.

И так можно было махать мечом до бесконечности. Провести мечом строго между мной и ею не получалось — она всегда успевала сдвинуться.

— Морена, — позвал я ее, — Морена, давай поцелуемся?

— Ты хочешь поцеловать меня? — озадаченно спросила Морена.

— Да. Мы с тобой поцелуемся. Только вот так, — я приставил меч к своему подбородку, — подойди, поцелуй меня.

— Хорошо, — медленно вывела Морена.

Она подплыла ко мне — ее багровое платье развевалось. Уже начало темнеть и здания позади набережной засверкали яркой подсветкой. Яркие всполохи заплясали на белом лице Морены, на её блестящих украшениях.

— Ты будешь со мной целоваться? — осторожно уточнила она.

— Да. Но только через меч.

Морена подвинулась еще ближе.

— Поцелуй меня, Морена.

И она придвинула ко мне своё лицо, веки её затрепетали — и ресницы закрыли тёмные глаза…

И я взмахнул мечом, взмахнул им между своим и её лицом. Взмахнул так резко, что поранил себе губу — но за миг до этого Морена успела меня поцеловать. На какой — то миг она оказалась быстрее.

Но, как бы там ни было, я разорвал связь между собой и ней. Не знаю, как это объяснить — я просто это чувствовал.

— Прощай Морена.

Ее лицо скривилось.

— Ты меня обманул! Ты вовсе не хотел целоваться!

— Я никогда не хотел с тобой целоваться. От тебя мертвечиной разит.

И тут Морена расхохоталась. Громко, зло. Безумно. Она хохотала и хохотала, а потом вдруг протянула ко мне руку — протянула так быстро что я не успел увернуться…

… И щёлкнула меня по лбу.

И я рухнул на снег. Силы меня оставили, меня скрутило судорогой, все моё тело сжалось, меня трясло — меня как будто ударило током, это было очень больно — но это было ещё не все. На меня волной нахлынули запахи. Не тошнотворный запах Морены — его больше не было, он чувствовался, но где-то очень, очень далеко. На меня нахлынули другие запахи. Мощный, солёный — с моря. Запах выхлопов, разных выхлопов, не похожих друг на друга — из города. Запах кирпича и бетона, запах заледеневших деревьев, запах чьих-то ботинок, молочный запах ребёнка, бегавшего на площадке, запах молока вперемежку с мылом — запах его матери. Ветер переменился — и на меня накатила волна вони из мусорных баков, вони перетухших помоев, сигаретных бычков…

И я взвыл.

Голос мой больше не был человечьим! Это был волчий вой. Я посмотрел вниз. И понял, что стою на четвереньках, но только там, где должны были быть мои руки находятся поросшие шерстью волчьи лапы.

— Волк! — завопил кто-то совсем рядом, — здесь волк!

Кто-то завизжал, кто-то начал спрашивать «Где?» А кто-то крикнул — «Да он бешеный, его трясёт!»

Крики меня напугали. И я рванул скребя снег всеми своими четыремя когтистыми лапами, и вот что странно — я так долго ехал по этому городу, я несколько минут шёл по набережной, а сейчас мир проносился мимо меня очень быстро, как будто на ускоренной перемотке. Не успел я опомниться — а никакого города вокруг меня уже не было. И запахи сменились. Выхлопами больше не пахло, морем тоже. Ещё два прыжка — и повеяло знакомой хвоей. Вокруг меня опять был лес, зимняя тайга. И в какофонии лесных запахов я различил едва уловимый, тонкий запах бани и хлеба — так пах дом Соловья. Я побежал изо всех сил, я летел на предельной скорости — мне так захотелось вернуться туда, в тот тёплый уютный мирок, я летел стрелой — и вот он дом, вот его резные наличники и красная жестяная крыша. Я с размаху налетел на заиндевевшие стены, я мордой упёрся в стылые окна — никого внутри не было. Внутри было темно. Печь не топилась — из трубы тянуло холодным пеплом. Взвыв от зла и досады, я повалился в снег, и впился зубами себе в лапы…

Но тут я почувствовал другой запах. Запах мыла и старых пудровых духов. Запах книг, запах покрытых тонким слоем лака вагонки на стенах. Яга! — я рванул на этот запах — несколько длинных прыжков — и вот она, Яга, в своём чёрном платье с брошью-камеей стоит на чисто выметенном крыльце дома-дачи, в руках у неё веник.

— Кыш! — прикрикнула она на меня, — Кыш, волчище!

И она огрела меня прутьями веника прямо по морде. Я упал на спину — а когда снова поднялся, Яги передо мной не было. Не было и её дома, и леса тоже — было только бескрайнее заснеженное поле. Но вдали уже маячил другой запах — запах сырости, запах резины и выхлопов, неистребимый запах дворов-колодцев, в которые никогда не заглядывает солнце. Запах города, не берегу залива. Запах трамваев и метро, запах пожилого профессора, который носит старые очки в кожаном портфеле… Я побежал на этот запах, я мчал, я летел, я увидел огни города вдалеке — и вот я в городе, вот та самая пятиэтажка, в которой жил этот профессор и дверь открыта — я пробежал мимо кого-то кто только что отпер подъезд. Я взлетел на самый верхний этаж. Я увидел знакомую дверь квартиры. Я встал на задние лапы и нажал на кнопку звонка.

— Кто там? — спросили за дверью.

Спросила Тамара. За дверью была Тамара, я чувствовал и её запах — запах вымытых ромашкой волос, запах дезинфеканта, запах больницы и лекарств. А вот самим Филоненко почти не пахло. Запах его был такой же слабый, как и тогда, когда я был где-то в степи.

— Кто там? — испуганно повторила Тамара.

— Яа-у-а-уа! — сказал я ей, — Эу-то — я-а-а-у-а-а… Глеб! — кашлянул я.

— Глеб? — ахнула Тамара, — Глеб это вы?

И она распахнула дверь. И увидела меня — на четырёх лапах и хвостатого. И закричала. И захлопнула дверь обратно.

Я услышал её рыдания.

— Оу-у-а-а-а-а-а! — завыл я.

Я тоже рыдал, я рыдал вместе с этой пожилой женщиной, я сидел под дверью и выл, оплакивая вместе с ней весь свой ужас.

А потом внизу что-то скрипнуло, потом раздались шаги и по чёткому крепкому запаху железа я понял, что пришли за мной.

Разорвать, убить, загрызть? Изничтожить тех, кто осмелился прийти и напасть на меня?

— Собака там, наверху, — донёсся до меня чей-то голос, — слышите, как воет?

Изорвать их всех?

Нет, так низко я пока ещё не пал.

И с разбегу я прыгнул в окно.

Это было безумно — окна были новые, с трехслойным клееным стеклом и они могли просто не разбиться под моим весом.

Но, наверное, вес у меня сейчас тоже был другой, потому что рама разлетелась на кусочки, а я даже боли не почувствовал, более того, я полетел вниз в твёрдой уверенности, что не разобьюсь, что сейчас все мои четыре лапы ловко и мягко коснуться земли.

И я приземлился на лёд. Знакомый лёд — совсем недавно мы втроём, я Соловей, и Вася шли здесь — я все ещё чувствовал запах наших следов. Свой запах — запах родного, моего собственного тела вперемешку с запахом чужой обуви. Запах одеколона и новых вещей — запах Соловья. И тусклый запах Васи который, казалось, вообще ничем не пах.

И тем не менее, этот запах был самым сильным. Вася был здесь. Он был где-то рядом. Он был мне не неприятен, и если б мог, я обошёлся бы без него, но у меня не было больше никого, кто мог бы мне чем-то помочь.

И я побежал на этот запах. Долго бежать не пришлось — казалось я сделал всего пару шагов, а вот уже замелькали полыньи. И вот он — Вася. Он лежал, мокрый, окровавленный, заледеневший, лежал у самой кромки воды. Его правая ладонь вмёрзла в лёд. Я подошёл к нему, нюхнул его — он был ещё жив. Жизнь его едва теплилась — но он ещё дышал, его сердце ещё билось, медленно, тяжело разгоняя по жилам кровь.

— Вася-я — у-а-а! — позвал я его, — Вася-я-я-я!

Но он не открыл глаза. Он не умирал, но и не жил. Ему нужна была какая-то помощь. Ему нужно было хотя бы отогреться. Мне надо было его оттащить куда-то, где тепло.