Я сел прямо.
— От неё что, можно избавиться?
— Есть такая штука — меч кладенец. Убить им Морену не выйдет, она уже и так давно мертва. Но разорвать вашу связь им можно.
— И я вернусь в обычный мир?
— Нет. Но Морена точно перестанет за тобой ходить.
— Ты ведь врёшь мне. Наверняка есть какой-то подвох. Я не верю, что ты помогаешь мне просто так.
— Я стараюсь не врать.
— Стараешься, но не всегда выходит, да?
— С людьми надо ладить. Никогда не знаешь, кто в итоге тебе пригодится. Поэтому я помогаю тебе.
— Тебе же тоже нужен этот меч? Тебе же что-то надо от Морены — она говорила. Какое-то имя. Какой-то человек… Волшебная птица. Это человек? Собираешься Морене мечом угрожать, чтобы она рассказала тебе, где живёт эта волшебная птица?
— Я получу своё, ты своё. Пошли за мечом вместе.
— Ну да, конечно! Ты такой же нелюдь, как и она! Сидишь здесь, жрёшь и о монстрах рассуждаешь, думаешь, я поверю тебе?
Моя апатия прошла — и я вскочил на ноги.
— Мне не нужна твоя помощь!
И, ковыляя на зашитой ноге, я пошёл прочь от Васи — прочь от Морены, прочь от них обоих. На пути у меня была тележка с мороженным — я сунул руку в морозильник и достал оттуда с пяток самых дорогих рожков. Вышел на улицу — и увидел дорогущую машину, в которую садилась завитая и напомаженная девица неопределённых лет. Протолкнувшись мимо этой «красотки» я завалился на заднее сиденье и принялся открывать мороженное одно за другим. С таявших рожков текло прямо на кожаное сиденье, я размазывал эти лужицы пальцами, а пальцы вытирал об политые лаком волосы женщины, которая вела машину. Через полчаса она остановила своё авто возле какой-то новостройки — фасад весь в граните, закрытый двор, — я вышел вслед за ней. Поднялся вместе с ней на лифте.
— Дорогой, я дома — пропищала женщина, открывая дверь.
Я прошёл сразу на кухню. Если на кухне и сидел «дорогой», то мне его видно не было. Зато на столе была еда, а в холодильнике — целая батарея бутылок. Как там говорил этот всезнающий Вася? «Пить здесь нельзя». Нельзя, конечно! Щедро плеснув себе в стакан чего-то там, я схватил со стола кусок колбасы и со всем этим добром отправился прямо в спальню. Женщины там, по счастью, уже не было — мне совсем не улыбалось лицезреть её силиконовые прелести. Завалившись в ботинках на шелковое покрывало, я принялся пить и есть. Есть и пить. Очень скоро стакан мой опустел и я снов отправился на кухню — обратно пришёл уже не со стаканом, а с бутылками, сразу с тремя и пил я прямо из горла.
— Дорогой, ты что, опять гороха наелся, после тебя в сортир не зайти! — проверещала эта престарелая девица, заходя в спальню.
Я расхохотался и кинул в спину этой уродливой женщине подушку. Женщина вздрогнула — но и только. Того что подушка лежит теперь не на кровати, а на полу она как будто не заметила. И это было интересно. Я двинул подушку женщине прямо под ноги — и она прошла по ней, ничего не заметив. Интересно, реальная подушка, настоящая, тоже лежит на полу или находится на кровати, как будто я её и не трогал?
А зачем, собственно, ограничиваться подушками? Я схватил с прикраватной тумбочки тяжёлую настольную лампу — и со всей силы саданул ей женщину по голове.
— Илья… у меня что-то голова заболела, — сказала она, моргая наклеенными ресницами, и я, наконец, понял, что Илья все это время лежал где-то рядом — может, даже, там же где и я.
— Ох! Илья! Аспирин… Там…
Женщина театрально растянулась на кровати. Наверное, Илья куда-то побежал, потому что женщина протянула руку с длиннющими ногтями — когтями, и в руке её появился стакан с водой.
— Илья, унеси стакан…
Прихлебнув из бутылки я отправился в ванную. Открыл один кран, второй — поставил затычки. В раковину вода набралась быстро — и перелившись через края, весело побежала на пол. В этой квартире будет потоп! Порадовавшись этому, я вышел в зал. В зале на столе стояли вазы. Хрустальные. Пустые. Схватив одну из них, я запустил ее в зеркало. Зеркало развалилось на кусочки. Вторую я кинул в окно — окно треснуло. Решив, что на достигнутом останавливаться нельзя, я схватил тяжёлую чугунную статуэтку и с размаху саданул ей по стеклу — стекло разлетелось брызгами. В окно задул морозный ветер. Но в этой прилизанной, словно с картинки каталога квартире, можно было много чего ещё сломать. Например, огромный телевизор, который транслировал какую-то пошлую муть. Телевизор полетел на пол. Компьютер в детской? Детям не нужен компьютер — его я просто выбросил в окно. Коврик с претензией на оригинальность? Скатав его в трубку я запихал его в унитаз — пусть Илья не срет больше своим горохом.
— Илья! Там соседи звонят, говорят, что мы их топим! Илья! Илья! — голос женщины перешел в уродливый визг — говорят же тебе — Илья! Ты где? Окно закрой дует! Да дует я говорю, не закрыто оно! Да что такое, лампа опять перегорела!
Меня снова пробрал пьяный хохот. И хохоча я схватил ножницы и принялся перерезать провода — все, какие мне только встречались. От пылесоса, от кофемашины, от зарядников — Филоненко бы оценил… А переделанная тетка, судя по её репликам, уже вовсю собачилась и с мужем Ильей и с соседями, и с какими-то техслужбами, которые она пыталась вызвать по телефону.
— Мама? Мама, что случилось?
Маленький худенький мальчик с тяжёлым рюкзаком за спиной стоял в прихожей и удивлённо смотрел куда-то сквозь меня.
— Гриша, блин, тебя еще тут не хватало! — гавкнула на него женщина, и мальчик, не ожидавший такого, сделал шаг назад, споткнулся нога об ногу и смешно растянулся на кафельном полу. И заревел. А мать его понеслась вниз — ругаться с соседями.
И тут ребёнка кто-то сгрёб на руки — кто-то, наверное, это был Илья, — понёс его на кровать. Это выглядело так, как будто малыш летел сам. Кто-то снял с него рюкзак, кто-то вытащил его ноги из ботинок. Кто-то принялся гладить его по голове.
— До кучи мне сейчас с работы позвонили! — голос тётки, которая только что вернулась от соседей, уже охрип, — надо срочно подменить Любу! Но я не поеду, я не могу… Да знаю я, что денег нет, знаю! Кредит за машину… Знаю! Да ну ее эту, машину, вернуть ее надо уже не тянем, зря купила, ты правильно говорил… А ты почему до сих пор ходишь? Да, я орала, но ты же тоже соображать должен! Тебе же нельзя вставать, операция неделю назад была! Гришенька — женщина кинулась к ребенку, — прости меня, мама вся на нервах…
Женщина кинулась обнимать ребёнка и пылко его целовать — он весь был уже в помаде. Целуя его она не забывала ругаться на соседей снизу и на техслужбы — и на Илью, который после операции, но до сих пор не лёг.
И тут в нос мне ударил запах мертвечины. Морена — она была здесь.
— Развлекаешься? — улыбнулась мне она.
Тупое алкогольное веселье мигом с меня слетело. Мне стало страшно.
— Эта женщина действительно вся на нервах, — сказала Морена и чёрные украшения на её голове тихонько звякнули.
— Какая большая семья…
Она стояла и смотрела на женщину с накладными ресницами и на её сына, который уже успокоился и стал отбиваться от маминых поцелуев.
— А этому Илье, кажется, не долго осталось жить… — нараспев сказала Морена.
И стала поднимать руку. Поднимать куда-то в пустое пространство рядом с женщиной и ребёнком. Туда, где наверняка все ещё сидел Илья, который после операции и которому нельзя вставать.
— Милая! — Я бросился на шею к Морене, — милая, веди меня к себе!
Язык у меня заплетался — выпитое не прошло даром.
— К себе? — Морена повернула своё гладкое лицо ко мне, — конечно!
Она опустила руки — она стала обнимать меня.
— Только сначала… давай возьмём побольше духов!
Морена улбынулась.
— У этой женщины тоже есть духи.
— Но я хочу другие. Те, в «Коннике»… Они пахли этой, как ее… туберозой.
— Туберозой? Хорошо! Пошли.
— Отведёшь меня в «Конник»?
Морена просияла.
— Я очень люблю это место.
И Морена вышла из квартиры.
Васи в «Коннике» не было. Хотя, даже не знаю, смог ли бы он мне помочь. Оставшийся день я провёл с Мореной. Я таскался за ней по третьему этажу, я выбирал с ней духи, я поддакивал, когда она заговаривалась и целовал её через каждые пять минут. Меня тошнило и от неё и от её запаха, а каждый поцелуй был как пытка. Но пока она смотрела на меня, она не смотрела на других, и я, хотя бы, мог быть уверен, что она никого не убьёт.
