— Стек-ло, май-о-нез, — посмеиваясь, постучала заскорузлым ногтем по бумажке тетка. — Чего зенки-то выпучила? Тебе это ни к чему.
И правда, к чему ей это? И что такое май-о-нез?
— Бабье дело — детей рожать и кормить. — Галина закрутила крышку и убрала пустую банку на место. По осени в нее сухие семена ссыплют до поры до времени. — Тянет живот-то?
Прасковья кивнула. А что поделать, не скроешь, если постоянно по женской нужде бегаешь. Кончились золотые денечки. Тетка выдала тряпицу и велела отрывать и стирать, когда нужно. А еще ленты красные повязала, как обещала...
— Ничего, ничего... — Кряхтя, тетка поволоклась в другой конец избы, а Прасковья на банку еще раз поглядела и задумалась. Стек-ло... куда стекло, зачем? Глянула, а Галина на лавку села и замерла, уронив голову на грудь. Дышит хрипло, со свистом.
Прасковья банку хвать и в карман. Потом бочком в хлев. Скотину напоить надо, а значит, на реку сходить. Светку-то течением унесло, так и не нашли. Так говорят. Но как знать, может она теперь у водяного прислуживает?
Идет Прасковья с ведром, под ноги глядит. Трава зеленая, сочная.
Ежели бежать, то по теплу. Дикий зверь уже отъелся после зимы, видела она, как медведь рыбу с реки на другом берегу тащил. И волки теперь реже воют. Зайцев, сусликов и птицы разной в тайге прорва. Что ж, конечно, и она может чьей-то добычей стать. Да лучше так, чем к отцу Дементию в дом попасть.
Вода в реке серебристая, прохладная. Прасковья ведро поставила, а сама в сторонку, в овражек отошла, банку из кармана достала и на корточки присела. Банка — что ведро, только маленькое. Но ведь в воду поставишь, а ее не видно! Чудо, не иначе. И не протекает!
Она обтерла банку подолом и с замиранием сердца смотрела, как солнечные лучи через стенки пытаются внутрь пробраться. Переливаются, играют, аж глаза слепит!
Вылила воду и снова банку в реку окунула, только теперь вверх донышком. Подержала, а потом приподняла...
— Прасковья!
Сердце колотнулось и замерло. Ненадолго, по привычке, а голова-то все равно кругом пошла.
— Чего ты там сидишь?
«Уйди! Глаза бы мои тебя не видели!»
— А я смотрю, ведро стоит, а тебя нет. Испугался. Мало ли...
«Не дождешься, ирод окаянный...»
Пришлось встать, банку в карман засунуть, теперь обмочилась вся. Повернулась к нему, рукой махнула, мол, все хорошо. А губы, что деревянные, никак в улыбку не сложатся.
— Давай я сам воды наберу и к избе снесу, — предложил Лешка.
Ох, пресвятые угодники, до чего ж он хорош... И рост, и плечи, и кудри светлые, буйные! И бородка на лице. Короткая, да густая... Воистину, никогда не узнаешь, что у человека внутри. Лицом хоть свеж и мил, а глянет, и черно становится перед глазами.
— Отец про тебя спрашивал! — сказал, пока вниз спускался.
Сапоги скинул, штанины подвернул и с ведром туда, где поглубже, пошел. А сам оглядывается, улыбается. Будто весть хорошую принес. А то и хорошая, что все знают про нее, про Прасковью. Быть ей избранной. Невестой.
Следят за ней, она и сама это чувствует. Но стоит кому прямо в глаза глянуть, застывает человек, что дерево. Подумала бы, что понимают ее мысли, так нет же, куда им! О гадком размышляют, тьфу, прости господи! И Лешка знает, что у Дементия ей испытать придется. Знает, а лыбится.
Вот и она улыбнулась через силу, а ему того и надобно. Воды набрал, опять сапожищи вздел и к избе пошаркал. А она за ним. Не рядышком, а в нескольких шагах, чтоб никто ничего лишнего не заподозрил. У них с этим строго.
Идет Прасковья, прикидывает. Тетку надобно поберечь... Нужна она ей, без нее уйти не удастся. Плоха Галина совсем стала, значит, следует нити-то поослабить.
Вот это правильно, так тому и быть! Мало времени у нее осталось, ой, мало! Что же придумать, как тетушку разлюбезную заставить с ней в лес пойти?
— Вчерась капканы проверял и знаешь, что увидел? — через плечо крикнул Лешка. — Подберезовик! Крепкий, ажно слюни потекли!
Прасковья даже вскинулась! Вот же спасибо тебе, окаянный, вот угодил! Она лицо к солнцу подняла, вздохнула. Хорошо...
Тетку тем же вечером приголубила, ноги ей маслицем растерла, куцую косицу переплела, в морщинистую щеку поцеловала.
— Ох, ручки-то у тебя маленькие, а сильные, — заквохтала Галина. — Надо же, уж и не болит почти!
И спала тетка крепко, с боку на бок не ворочалась.
А через два дня, когда с огорода вернулись, и говорит:
— Завтра по грибы пойдем, Параскевушка. Прям чую дух грибной! Утреннюю службу отстояла, нигде ничего не екнуло. Кажись, выздоравливаю.
А Прасковье что, сказали, то и сделает. По грибы так по грибы.
По утру, едва солнце поднялось, они уж прилично потопали. В чащу нельзя, а вот по округе самое то. Настучали грибов с полклети. Но было еще хорошее место, каждый год боровиков там видимо-невидимо. Только прямо за тем местом болота начинались. Зато зверь не шастал. Зверь-то иной раз куда смышленее человека будет...
Тетка туда, вроде как, и не собиралась, толклась среди елок и все в сторону селения посматривала. Отвыкла, видать. И хочется ей подальше отойти, а вдруг ноги откажут?
Прасковья руку вытянула, показывает, мол, погоди здесь, а я сбегаю.
— Нет уж, вместе пойдем, — решилась Галина и, перехватив корзину, почапала вперед.
У тетки корзинка небольшая, не любит она тяжелое носить. Не по возрасту и не рангу, говорит. А я бы тебе рангом-то этим промеж ребер-то дала хорошенько, злится Прасковья. Ну ладно, ей клеть за плечами не давит. Заново подвязала платок, косы тяжелые, выпадают, не слушаются. Сплюнула. Комары прям в рот лезут, спасу от них нет!
Жарко, влажно... Опять про маменьку подумалось, а после обо всем разом: как добирались сюда, как жили... как разлучили их добрые люди... Тошно!
— Что замерла? Взмылилась? На следующей седьмице в дом к отцу Дементию пойдешь. Свезло тебе, девка! — Голос у Галины скрипучий, а тут словно медом течет.
Как удержаться-то?! Из груди то ли стон, то ли рев сам собой вырвался. Прасковья вытянула руку, башкой закрутила, а тетка знай свое:
— А тебя спросить забыли! И нечего на меня зыркать-то! Бабе — бабья доля, и нечего тут!
Ох и тошно... И кукушка вдруг занялась. «Ку-ку... ку-ку...»
Кому сколько боженька отмерил?
Тетка побрела обратно, палкой ворошит под кустами, а Прасковья только раз коротко вздохнула и бочком, бочком к болоту. Земля под ногами мягонькая, почавкивает, словно сожрать хочет. С кочки на кочку осторожно переступать надо, и клеть не сбросишь, услышит тетушка. В самой Прасковье весу немного, новорожденный теленок тяжелее весит. А за спиной грибы еще...
Ничего, выдюжит. А нет... так и пусть! Все одно пропадать!
Порыскала в кармане, банку достала. «Май-о-нез...» — и в лужицу-то ее кверху дном и сунула.
А то не лужица, а врата в саму преисподнюю...
Коленкам сыро, пришлось на карачки встать, чтобы дотянуться. И чуешь, нет ничего под тобой, лишь болотная жижа. Затянет, не отвертишься. Ори не ори! Спина мокрая, капля на носу висит, в ушах звон стоит то ли от комариного пенья, то ли душа вопит.
Встать мочи нет. Так на брюхе и пришлось до гнилого осинового пня ползти. А там лечь ничком и молиться, чтобы тетка не заметила.
Прасковья руками изумрудную траву обняла, ногтями заскребла и... заплакала.
Глава 38
Аглая и Тимофей ждали Павла за калиткой и когда увидели участкового, то оба застыли, потому что вместе с ним шел огромный мохнатый пес. Тот самый, которого Аглая заметила в машине, а вот ее сын нет. И теперь в мальчике явно боролись два желания: остаться и убежать. Он схватил Аглаю за руку так крепко, что она пораженно глянула на него: подумать только, в этом тщедушном тельце, оказывается, пряталась самая настоящая сила! Еще не богатырская, конечно, но уже вполне ощутимая.
Размеры пса действительно впечатляли, и даже тот факт, что участковый вел его на ремне-поводке, успокаивал мало. Словно прочитав ее мысли, мужчина махнул свободной рукой, улыбнулся и громко сказал:
