— Ты не залезай на табуретку, ладно? Я микроволновку пониже поставлю, так будет удобнее.

И чего она сразу так не сделала? Это для взрослого человека все просто, а ее Тимофей, который очень хочет быть самостоятельным, может упасть и, не дай бог, вместе с техникой. Что же она за нерадивая мать, в самом деле? Собственного ребенка не услышала! Это все ночные бдения и странные видения. Ум за разум зашел, мозг отключился.

Аглая заправила кровать, похлопала себя по щекам, стараясь взбодриться как можно быстрее. Пулей метнулась на кухню, поставила чайник, и умылась холодной водой. Места на рабочем кухонном столе было не так много, зато рядом с подоконником обнаружилась розетка. Видавшую виды микроволновку Аглая стащила сначала на стол, а потом перенесла на широкий подоконник. Выложив пироги на тарелку, она выпила стакан теплой воды и пошла в кабинет.

— Ясно, — хмыкнула она, когда поняла, что часы остановились. — Очень жаль. Но вас обязательно починят, не переживайте.

Аглая попыталась вспомнить, какое время показывали часы накануне, но не смогла. Сегодня на них было раннее утро, половина шестого. Или ранний вечер. Кому что нравится.

Несколько минут она смотрела в окно на шумящую изумрудную зелень, бело-синее небо и резвящихся в солнечных пятнах на земле воробьев. Сейчас даже мысль о призрачной тени казалась смешной. Игра воображения, недосып, нервы и туман — вот и разгадка.

— Надо покормить птиц, — решила Аглая, не сводя глаз с фонтана. — Тим, хочешь покормить птичек?

— Да!

— Сейчас позавтракаем и пойдем.

Напившись чаю и отрезав полбатона хлеба, Аглая покрошила его в пакет, отперла дверь и увидела у порога коробку. Внутри лежали игрушки и небольшой сверток. Она занесла коробку внутрь и под радостные вопли сына вытащила несколько пластмассовых и деревянных машинок, совок, ведро, формочки, скакалку и разноцветные кегли. Но настоящее богатство оказалось на дне: не меньше трех десятков цветных карандашей, перетянутых резинками для денег, акварельные краски, кисточки, линейки, угольники, ластики, ножницы, цветная бумага и альбомы для рисования. Альбомы не новые, внутрь вложены детские рисунки. Пролистнув один, Аглая улыбнулась: так-так, этот, похоже, принадлежал Ирине. Златокудрые принцессы, дворцы, колченогие лошадки — Ира осталась верна себе. Свободного места в альбоме предостаточно, к тому же Тимофею полезно ознакомиться с творчеством другого ребенка, хоть этот ребенок давно уже вырос.

В свертке она обнаружила два сарафана. Льняной, серого цвета и с мелким кружевом, и розовый с атласной тесьмой. Вкус у Ирины был отменный, но Аглая сникла. Чужая одежда очередной раз напомнила ей о своем положении бедной родственницы или приживалки. Но отказаться значило бы обидеть Иру. Пока она развешивала одежду в узенький шкаф, Тимофей раскладывал игрушки на скамейке у входа, и когда она услышала его звонкое:

— Здрасьте! А мне вот что подарили! — тут же вышла на улицу и увидела Кирилла Воронова.

Молодой человек сидел на корточках возле Тимофея и вертел в руках желтый игрушечный трактор.

— У него и руль есть, и дверь открывается! — тыкал в кабину пальцем мальчик.

— Шикарная вещь, — согласился Кирилл и посмотрел на Аглаю. — Доброе утро!

— Здравствуйте. Вы на рыбалку? — Она смутилась, когда увидела, что ни ведра, ни удочки рядом с ним не было.

— Нет, я хотел пригласить вас на реку, искупаться.

— Мама, я хочу купаться! — обнял ее за колени Тимофей.

— Знаете, мы не собирались... то есть...

— Вода теплая, поверьте.

— Даже не знаю. — Аглая растерялась, потому что купальника у нее не было, да и само приглашение, исходящее от Ириного жениха, как ей казалось, выглядело двусмысленно. Или она опять надумывает не пойми что?

— Я могу сам отвести мальчика и присмотреть за ним, — пожал плечами Кирилл и поднялся.

Сегодня он был в джинсах и белой майке, подчеркивающей загорелую кожу и красивый рельеф тела.

— Нет, тогда уж лучше со мной, — возразила она. — Только мы ненадолго. Дел много.

— Ура! — Глаза Тимофея сияли. — Можно я трактор возьму? И… и ведро? И совок? — прижимая к груди груду игрушек, он был полон решимости идти прямо сейчас.

А чего она ждала? Лето, солнце, река и ее городской бледнолицый мальчик, ни разу не бегавший босиком по песку.

— Нам сказали, что купаются где-то в селе, там мельче и вода теплее, — вспомнила она слова Ивана Петровича.

— Да, там что-то вроде пляжа.

Что ж, подумала она, в конце концов вокруг наверняка полно людей. И вообще, чего она вдруг опять надумывает всякую ерунду? Ведь все, включая молодого архитектора, стараются ей помочь.

— Вас, наверное, Ира прислала? — на всякий случай уточнила она.

— Ира вернется к обеду, у нее дела в городе. А Павел занимается баней, к нему печник пришел, — белозубо улыбнулся Кирилл.

От его пристального темного взгляда по ее телу прошла горячая волна. Аглая смахнула с руки зеленую мошку и решила, что это просто солнечный луч бесстыдно лизнул ее тонкую кожу.

— Спасибо, Кирилл! Через пять минут мы будем готовы. Только возьму полотенце для Тимоши и закрою здесь все.

Двинская тайга, 1965 г

Правильно говорят, что весной будто заново рождаешься. И жить хочется, и дышится с лихвой, за зиму-то все внутри скукожится, как забытая в углу половая тряпка. Но стоит первым почкам набухнуть, как повеет со всех сторон острым запахом жизни! Встрепенешься и правда начинаешь верить в то, что все будет сладко да гладко.

Прасковья ссыпала в холщовый мешок отобранные огуречные семена и улыбнулась. Сладко да гладко... Вот уже пару дней она возвращалась к этим словам, смаковала, проговаривала про себя, удивляясь, как же красиво они звучат. Представлялась ей большая ягода черники, что б с голову, не меньше! Вот бы найти такую и Лешку порадовать!

Вот хоть и видятся они каждый день в молельной, а ведь ни поговорить, ни за руку подержаться не получается. Стоишь и вместо того, чтобы башку свою долу опустить и слезно каяться, глазеешь на него исподлобья, пока зенки не заболят. А он нет, молодец, всю службу не шелохнется. Потом уж, когда все к отцу Дементию на поклон да руки целовать идут, подмигнет и глаза к носу скосит, чтобы ее рассмешить. А смеяться-то грех, особенно здесь. Вот и терпишь, держишь в себе, боишься радость расплескать.

Даже тетка Галина про нее подметила. Нет-нет да ущипнет, дернет за шкирку, чтоб, значит, себя блюла. Видать, на лице все написано и, как ни старайся, не скроешь. Да и что скрывать, коли душа поет? Оттого и ночами все чаще просыпаешься, грезишь о чем-то непонятном, а сердце вдруг заколотится и обмякнет мягкой каплей. И с крыши тоже — кап, кап, кап...

В одну из таких ночей проснулась Прасковья, сползла осторожно с полатей и выскочила из избы, накинув на плечи первое, что под руку попалось. Вроде как по нужде приспичило, а сама сторонкой за угол зашла и стоит, смотрит на мужицкую избу, где Лешка живет. И совсем ей не холодно, хоть морозец за коленки кусает.

Ежели подумать, то все к одному идет: как у телочки с бычком. Все одно: и у людей, и у зверей. Только у людей-то сердце по-другому чувствует. Разве ж можно без чувства ребеночка сделать? Как же его любить потом? И коза своего козленка любит... Врет Галина, когда говорит о матери, что та ее, Прасковью, нагуляла. Врет! От зависти и злобы. Ей-то не сподобилось в другом человеке красоту и благость увидеть. И сама она ни для кого спасением не стала. Вот и давится, зыркает по сторонам, рычит — что огнем плюется. И не жалко ее совсем, а по матушке сердце до сих пор болит... Иной раз вдохнешь, а выдохнуть не получается. Кажется, здесь она, рядом. Печется об ней, о доченьке своей, незримою рукой по голове гладит.

Ведь никто же моих мыслей прочесть не умеет, думает Прасковья. Даже отец Дементий. Но иногда он так на нее смотрит, что жилы цепенеют. Неужто видит, слышит в ней греховные раздумья?! Да нет... Если б знал, давно бы наказал.