Вызвалась Прасковья вместе с теткой Любу проведать, на ребятеночка посмотреть. А тетка возьми да согласись.

— А и то верно, пора бы тебе обучаться, — пробормотала она, поглаживая вздувшиеся вены на ногах. Синие ноги-то у ней стали, и коленки не гнутся. Как со Светкой страшное случилось, Галина аж несколько ночей не спала, бродила по избе. А то на улицу выйдет и стоит.

Прасковья вслед ей усмехнется и дальше лежит, слушает. Чует тетушка, что творится что-то неладное, а понять всего не может. И не поймет, не докумекает никак, что это она, Прасковья, изо дня в день, из ночи в ночь, плетет вокруг нее черную паутину.

Люба на пригорке жила, на подворье у Дементия. Ни разу Прасковья там не была, только издали видала. Собаки вокруг злые, цепные. Дом высокий, из окон всю общину видно.

С теткой они другим входом зашли, не главным. Прасковья голову опустила, а сама глазами туда-сюда водит, подмечает. Руки заняты: в одной ведро с молоком, в другой: узелок с картофельными лепехами, напекли с утра специально для такого дела. То ли в гости идут, то ли на поклон, не разберешь.

— У двери постой, проверю. — Тетка согнулась коромыслом, дышит с трудом, за стеночку ухватилась. По лицу пот градом, губы совсем синие.

Прасковья ведро поставила, и сама встала рядышком, теткину боль на кулак наматывает, что нить. Да так, чтобы покрепче, посильнее ниточка натянулась.

— Ох... — тетка скривилась, задергалась, за поясницу схватилась. — Господи...

«Не время еще, тетушка, не время...»

Скрипнула дверь. Шаркая, тетка вошла внутрь. Затем обернулась:

— Что встала? Иди уже! Руку дай, толку от тебя никакого...

Прасковья так и сделала: кулек подмышкой зажала, ведро подхватила, а другую руку калачиком тетке подставила.

Люба лежала ни жива ни мертва, и младенчик при ней. Личико махонькое, бледнючее. Прасковья ведро под лавку убрала и пошла к кровати.

— Куда рыпнулась! — зашипела тетка, а потом опять заохала, скривилась, на ту же лавку поползла.

Люба глаза открыла и на Прасковью уставилась. Губы сжала тонкой ниткой, а заплакать то ли не может, то ли боится.

Тускло в избе, свет из оконец еле-еле сочится. Даже странно, снаружи-то уж почти лето. А тут и зябко, и сыростью несет. Ну а как иначе-то? Ребеночек-то еще мал, ссыт, не просится...

Прасковья еще ближе подошла, склонилась над ними, носом поводила, принюхиваясь. А у Любы в глазах такая темень, что...

"Нет, милая... Не пришло еще твое время..."

Ребятеночек что пушинка! Прасковья его осторожно подняла и к себе прижала.

— Доченька... — прошептала Люба, и губа у нее в тот миг лопнула и кровью пошла.

«Доченька...» — По телу Прасковьи ажно мураши побежали и сердце застучало как оглашенное.

Она ребенка чуток повыше подняла, а сама ему в висок носом уткнулась. И тут вдруг все поняла!..

Глянула на Любу и улыбнулась. Ай-да молодец девка... Не зря она куклу-то для нее сделала, ой, не зря!

Пока тетка с лавки руководила, Прасковья убралась, ребенка худо-бедно перепеленала. Печь разожгла, молоко погрела до коричневой пенки. Любу с боку на бок поваляла, чтобы кости размять, потом подняла ее, обтерла сырой тряпкой и на ведро сводила. А между делом куколку свою подложила под тюфяк.

Кто отцом Любкиного ребенка был, она не знала и не хотела знать. Видать, Любка присмотрела кого. И ведь не убоялась. Может, это был кто-то из тех, кто Дементию прислуживал, какая разница. Даже если погибнуть через свой поступок хотела, ее дело. Главное, что отцом для девочки не этот изверг стал. Значит, и ей надо не бояться, а уходить, пока самый ужас не наступил. Нет у нее никого, к кому бы прислониться, и в лапы к Дементию попасть не хочется. С души с него воротит. А ведь Любка ему нынче противна, оно и понятно: видом не красавица, течет еще вон из нее. И дите слабое, болезненное.

— Покормлю ее, — протянула Люба руки, а Прасковья кивнула, мол, давай, а сама в стороночку отошла, глядит.

Святый боже, сосет... Сосет, телушка!

Прасковья зубы стиснула, чтобы не расплакаться. Глупая, нет ведь слез-то уже, нет! А вон опять разбередило...

Той ночью матушка ей наконец приснилась. Обняла, зашептала:

— Доченька моя... прости...

Услышав за окном звук мотора, Аглая посмотрела в окно. Автомобиль Новиковых сверкнул полированным боком и скрылся за густым палисадником.

— Ну что, милый, давай порисуем? — сказала она и посадила сына на стул. Следовало отвлечь и занять мальчика, чтобы он ни о чем не спрашивал. Ей и так было не по себе после того, что только что произошло. Рана оказалась куда глубже, чем она могла представить, иначе Ирина не вела бы себя так несдержанно и до обидного зло.

«Если бы она только знала, как я жалею о том, что выбрала Бориса!» — в отчаянии подумала Аглая и тут же признала, что выбора тогда у нее не было. Она влюбилась с той горячностью, что свойственна первым чувствам, и толком даже не разобралась, что он за человек. Природа диктует свои правила. И, если бы она тогда не подчинилась ее зову, пусть и безрассудно, то у нее не родился бы Тимоша. Она и представить не могла свою жизнь без него — своего белокурого, кареглазого и нежного мальчика. Нет, это совершенно невозможно!

Теперь ей ничего другого не оставалось, как выполнить обещанное участковому. Он единственный, кто в этой ситуации выглядел достойно. Даже Павел не удержал себя в руках. Подумать только, он ударил собственную сестру! И опять же, из-за нее, Аглаи! Ох, как ни крути, а во всем-то она виновата...

— Мам, ты что, тоже будешь рисовать? — пролез под ее локоть Тимофей.

— Конечно! — вздрогнула она и заставила себя улыбнуться.

— А что ты будешь рисовать?

— Ну... — Она прикусила губу и нахмурилась. Скрыть не получится, сын сразу поймет, кого она рисует. Однако, выход нашелся. — Я нарисую нас всех.

— И меня? — Глаза Тимоши засияли.

— Разумеется! Как же без тебя? Где ты хочешь, чтобы я тебя изобразила?

— М-м-м... — Мальчик почесал кончиком ручки за ухом. — На речке!

— Отлично! — Аглая окинула взглядом рабочий стол участкового и вытащила остро заточенный простой карандаш из приспособленного под карандашницу стакана из темно-зеленого стекла.

Прихватив несколько листков из стопки, она расположила их перед собой и уселась поудобнее.

— Только чур, ты тоже рисуешь, ладно?

— Да! И не подсматриваем? — хитро улыбнулся мальчик.

— И не подсматриваем! — подмигнула она в ответ.

Обычно, поглощенная творчеством, Аглая никого не видела и не слышала, но сейчас реагировала на любой звук. Вот где-то прокукарекал петух, и тут же подумалось, что хорошо было бы показать Тимоше всякую деревенскую живность. А вот по радио зазвучали «Валенки», и в груди вновь образовалась тягучая болезненная волна.

«Суди люди, суди бог, как же я любила! По морозу босиком к милому ходила!»

М-да, интересно, а Ира тоже побежала бы за своим Кириллом босиком по снегу?

Аглая потерла ребром ладони слишком жирную линию горизонта и старательно прорисовала улыбку сына. Затем перешла к лежавшим на берегу женщинам. Жаль, что нет цветных карандашей, тогда их можно было бы узнать по панамам. Эта картина — ни что иное, как их с Тимошей поход на речку. Ей бы ни за что не пришла мысль увековечить эту странную встречу с Вороновым, если бы не обстоятельства.

Вот и он сам. Красивое рельефное тело, длинные ноги, плавки... Карандаш замер в воздухе над местом, где следовало бы прорисовать выпуклость для полноты образа, но Аглая, сердито фыркнув, оставила Воронова ни с чем и накрыла рисунок чистым листом.

Схематично раскидав по периметру кусты сирени, она углубилась в прорисовку их совместного ужина на веранде. Вот Павел со шляпой и с шампуром, а это Ирочка в сарафане, с красиво уложенными волосами и телефоном. Ну и, конечно же, высокомерный Воронов, вальяжно расположившийся в плетеном кресле и глядящий прямо «в кадр».