А за любую глупость, даже если она совершена из лучших побуждений, придется отвечать.
— Благими намерениями вымощена дорога в ад... — прошептала Аглая и закрыла за собой дверь.
Она плотно задернула шторы, раздела сына, дала ему напиться теплого молока, постояла рядом, пока он чистил зубы, а затем уложила в постель.
— Мама, а где кукла? — откинул одеяло Тимофей.
Спорить с ним она не хотела, принесла пакет, достала соломенную куклу и дала ему. Затем развесила бельишко на спинку кровати и раскрыла книгу.
Уже после первой главы сын уснул, прижимая игрушку к себе. И что ему в ней нравится? Аглая вздохнула, глядя на потемневшую от времени солому, и снова задумалась. Однако сколько не гоняй в голове мысли, сделанного не воротишь. Утро вечера мудренее? Ну да, ну да... Собственными руками разрушила воцарившийся между ней и Ирой мир, что теперь вздыхать и ругать себя...
Аглая выключила свет и легла. Шмыгнув носом, заставила себя крепко зажмуриться и не давать волю слезам. Слезами горю не поможешь и сделанное вспять не вернешь.
Она уже начала засыпать, когда вновь услышала тиканье часов. Повернувшись на другой бок, Аглая натянула на голову одеяло. Звук стал гораздо тише.
Все эти странности меркли перед тем, что произошло в доме Новиковых, а, может, у нее просто не осталось сил, чтобы как-то на них реагировать. В любом случае, Аглая решила, что сон — это лучшее, что она может себе позволить. Завтра ей потребуются силы и в каком-то смысле мужество, потому что Ира... Ирочка... не простит... и тогда...
...Проснулась Аглая от собственного вскрика. Зажала рот и поджала колени. Все ее тело тряслось как в лихорадке. Ступни были ледяными, по спине стекал холодный пот. Она открыла глаза, все еще видя перед собой снежные сугробы и чувствуя морозный ветер, который забирался под ее платье.
Да, она была в длинном платье. Темном и грубоватом. В чужом платье, от которого пахло чем-то...
Аглая вдохнула и почувствовала запах сына. Она потерла нос, потому что продолжала ощущать и другие запахи: сухой травы, сырого дерева и... навоза?
Она села в кровати и приподняла влажные волосы над затылком. По коже пробежали мурашки, горло стало совершенно сухим. Дрожа, Аглая прошла на кухню, нащупала чайник и жадно напилась прямо из горлышка. Несколько минут она стояла в темноте, потом дошла до раковины и умылась прохладной водой.
Сердце все еще колотилось, футболка липла к телу. Аглая бросила взгляд в кухонное окно, за которым вновь клубился речной туман. Она подошла и решительно схватилась за штору. Внезапно мигнула лампа под потолком, отразившись в стекле яркой вспышкой.
Аглая отпрянула, как если бы это сверкнула молния, и зажала ладонью глаза.
«Что-то с проводкой», — промелькнуло в голове.
Она дошла до выключателя. Естественно, тот оказался выключен.
— Не хватало еще пожара, — произнесла Аглая и поискала глазами электрическую коробку. Та находилась под самым потолком, и лезть в нее, тем более сейчас, она не планировала. Гарью не пахло, лампочка была цела, но все же, возможно, перегорела. Проверять Аглая не стала. Все это лишило ее сна и прибавило тревожности.
Когда она обернулась к окну, вспомнив, что планировала зашторить его, сердце сделало в груди кульбит и на миг замерло где-то на подступах к горлу.
Переминаясь с ноги на ногу, чтобы не упасть, Аглая во все глаза смотрела на серую дымку за окном и могла бы поклясться, что та, словно живая, складывается в призрачную фигуру. И если поначалу она обрела очертания вытянутого вертикально столба, то затем...
Опять она?..
Движимая какой-то непонятной силой, Аглая сделала шаг, затем еще один. Фигура же отдалилась, перетекая поверх земли в сторону фонтана. Прозрачная рука поднялась и сделала жест, будто приглашая следовать за ней.
Да, это была женщина в длинном платье и перекинутой через плечо толстой косой. Аглая помотала головой и снова уставилась в белесые сумерки. У нее даже глаза заболели от напряжения. Крепко зажмурившись, она сосчитала до двух. Больше не смогла. В надежде, что ей все это мерещится, распахнула веки. Однако все осталось как прежде, только призрачная женская тень теперь виднелась в том самом месте, где она видела ее в первый раз — в начале одной из парковых аллей.
Внезапно в кабинете раздалось глухое шипение. Аглая вздрогнула и развернулась всем телом к двери.
«Белая ночь, милая ночь, светлою мглой здесь нас укрой и не спеши нам зажечь свет зари...Белая ночь, милая ночь...» — тихо пропел грудной женский голос.
«Транзистор...»
Из груди Аглаи вырвался нервный смешок. Она медленно обхватила запястье левой руки дрожащими пальцами, а затем, не отводя глаз от окна, нащупала и с силой сжала тонкую кожу. Боль оказалась вполне реальной. Возможно, утром даже будет синяк.
Утром... Но что делать сейчас?! Получается, все происходящее с ней — реальность?!
— Кто ты, черт бы тебя побрал! — едва шевеля губами, пробормотала Аглая. — Чего ты хочешь?
Она хотела и боялась услышать ответ, осознавая, что занимается самообманом. Вероятно, ее болезнь не прошла, а наоборот ухудшилась. Или это нервы истрепались настолько, что теперь она не в состоянии не только адекватно мыслить, но и вообще что-либо соображать. Это галлюцинации... И часы, и старенький транзистор, и эта созданная туманом фигура — плод ее больного воображения!
— Если Борис узнает, что я больна, он сразу же отберет Тимошу — всхлипнула она. — И любой суд будет на его стороне...
Глава 27
Двинская тайга, 1965 г
Горит огонь... Взлетают в морозном воздухе искорки, постреливают, а чудится Прасковье, что видит она лицо Татьяны. Что сквозь дым она на нее смотрит и улыбается! И глаза веселые, и лицо белое да румяное. Красивая!
— Да ты в своем ли уме?! — зашипела Галина и ткнула Прасковью в нос кулаком в колючей рукавице. — Стоит тут, лыбится. Голову-то опусти, сама не позорься и меня не позорь!
Прасковья так и сделала, а на сердце все равно теплее стало. Спаслась Татьяна, как есть спаслась! Улетела будто пташка. Весной вернется, станет петь, радоваться жизни. Это ей, Прасковье, еще жить и мучиться.
Но себя она жалеть не будет. Может, потом как-нибудь, когда время придет. А не придет, значит, так тому и быть. Чернота стала привычной, не отлипает. Утром ли встанешь, в ночь ли глаза закроешь, тут она, рядышком. Ластится, шепчет в ухо: погоди маленько, скоро, скоро придет расплата...
Ждет Прасковья. А пока ждет, все кукол своих плетет. Вытащит солому из тюфяка и знай себе крутит. Времени свободного сейчас поболе, огороды разводить не надо, только за зверьем смотреть. Вот она переделает обычные дела, примостится в хлеву рядом с телочкой и ну давай пальцы колоть. Имена каждой кукле дает, а через то имя и к чужому сердцу подбирается. Ведь все на свете сердце имеет: и человек, и птица, и зверь. И кукла, потому что через ее руки будто оживает, теплой становится.
...Горит огонь. Жарко так, что по спине пот ручьем льется. Стоят все по кругу, не шелохнутся. И Светка стоит, дрожит, что болотная осина.
Что же ты, подруженька, слова доброго не скажешь? Почему молчишь, глаза свои блудливые прячешь?
Да разве ж она что скажет? Прасковья вздохнула и в карман полезла. Достала соломенную куколку и, замахнувшись, кинула ее в пламя. Схватилась сухая солома, вспыхнула ярко и пропала в черном дыму. Тетка дернулась, зыркнула на нее тяжело и синюшные губы поджала.
«Лови, Танечка! — глянула в небо Прасковья. — Мой тебе прощальный подарок! Скоро... скоро увидишься с ней... Обо всем и поговорите. Если на то будет воля божья...»
Ветер вдруг сменился: заволокло ее сторону дымом. Но Прасковья не зажмурилась, подняла голову и сквозь него на Лешку посмотрела. Всего с десяток шагов их разделяет, а кажется, целая жизнь. Прикрыл глаза ладонью, морщится. Светлые кудри из-под шапки на ветру шевелятся.
