Двинская тайга, 1965 г

Всю ночь Прасковья лежала плашмя на спине и смотрела в темный прокопчённый бревенчатый потолок. Думала о том, что сказала ей Татьяна. Пугливо вздрагивало сердце, под ребрами тянуло тоскливой пустотой. Это Дементий приказал еду не принимать до следующего вечера. Нужно было поститься и молиться во имя божьего прощения.

Хоть и частенько такое случалось, но в этот раз Прасковья мучилась не только от голода, но и от тревожной напасти. Только глаза закроет, как пламя под веками вспыхивает: сухое, жаркое, неуемное... А в ушах треск стоит, будто горят сухие ветки. И кажется ей, что дым вокруг черный, едучий. Щиплет глаза, оседает в горле, пробирает до самых печенок...

Стало быть, не к добру.

Галина пришла поздно, месяц уж в окне не виднелся. Может, к кому ходила и заболталась. Ой, нет, когда это тетка попусту брехала? Да и с кем? Она среди женщин главная, все ее побаиваются и слушаются. А Прасковье она хоть и какая-никакая родня, а от нее больше всего и перепадало. Потому как, всегда она у Галины на виду, вот и тумаков получает чаще остальных. Будто успела нагрешить в своей жизни так, что лопатой не разгребешь. А в чем ее грех? В том, что родилась придорожной былинкой? Без роду, без племени, без отца? Что ж ее теперь за это ненавидеть надо?

Мать у нее хорошая была, теплая... Где бы того тепла найти? Разве что у коровы под боком. Лежишь, а она не шелохнется, чует, что дите рядышком. Голову подымет, глянет в темноте черным глазом и губами так: «Пр-р-р... пр-р-р…» Не бойся, мол, не обижу...

Скрутила Прасковья себе куколку из соломы и теперь спит с ней, а потом в кармане носит. Представляет, будто мать ее в той кукле прячется. Говорят, душа на небо улетает, что ж... пусть себе болтают. Рядом она, вот тут, у груди, никуда не ушла!

Снова от этих дум потекли горячие слезы. Но Прасковья только зубы стиснула от злости и утерлась кулаком. Чего плакать зря? Все ведь понятно, чай, не глупая. Как там Татьяна-то сказала: «Уходить тебе надо!»

Права она! А куда... Куда ноги понесут! Вдвоем с Лешкой они со всякой бедой справятся. Одна бы она ни за что в лес не сунулась, а с ним хоть в болота, хоть в самую жуткую чащобу! И не убоится ни леших, ни шишимор болотных, ни дикого зверя, ни лихого человека!

Есть ведь у Лешки и ружье, и нож. И сам он сильный. С таким ничего не страшно! Надо только как-то объяснить ему, что не будет им здесь счастья. Сдохнут или от голода, или от болезни.

А ей хочется жить, любить! И ребеночка хочется... Чтобы тот на Лешку был похож. Она даже имя ему придумала: Тимоша...

Вот бы кукле украшение какое. Галина сказала, что как только у Прасковьи крови придут, даст ленты красные. Девиц ее возраста нет никого, так бы Прасковья подружку завела. Бабы-то и меж собой не особо разговаривают, а у кого мужик есть, тем и подавно не до того. Подумала и опять рот скривился. Ишь, чего вздумала немая! Только Лешка ее и понимает...

Хлопнула дверь, остро запахло морозным воздухом. Прасковья тихо сдвинулась к стене и покосилась на темную фигуру. Тетушка явилась, платок разматывает, дышит хрипло. Завозилась в углу, зачиркала спичкой. Взметнулся огонек, осветил икону в углу, пометался недолго, да и погас. От теткиного шепота ажно в боку закололо. Как есть, не к добру...

Под утро только глаза слиплись, а там уж вставать. Толкнула ее Галина, нависла над ней. Зрачки что черные ямы!

— Вставай, девонька, пора!

Девонька...

Прасковья глубоко вздохнула и сжала куклу. Ладонь влажная, холодная. Сползла с полатей, тела не чувствует, словно птичка с насеста спорхнула. Другие уж на коленках перед иконой. Тоже встала. А внутри все ровнехонько, ничего не шевельнется.

Нет страха-то, нет!

Неужели боженька ее мысли услышал? Услышал и согласие дал?

Улыбнулась Прасковья и молиться начала.

А после все в молельную избу пошли. Снег под ногами поскрипывает, глаза слепит. Прасковья привычно головой покрутила: все ли живы-здоровы. Увидела Светлану. Та на нее даже не глянула, юркнула в избу, платок чуть не на нос натянула.

Татьяны нет, вон что.

Прасковья в уголок встала и каждого обсмотрела. Точно, нет ее... Ужели сбежала?!

И сердце вдруг заколотилось, по щекам кровь ударила. Господи, пусть она до своего дома доберется! Сделай так, чтобы родителей и сына обняла!

— Ты чего это раньше времени зачастила-то? — хлопнула ее по руке тетка.

Прасковья голову опустила и задышала часто-часто, так в ней все переполошилось.

Что там отец Дементий на службе говорил, она бы и не вспомнила. Потому как не слушала, думала о своем. А еще на Лешку смотрела. Тот в первом ряду, аккурат перед Дементием стоял. Ох, и ладный, ох, и любый... Что молодой сокол!

Выждать надо, чтоб к нему подойти. Как служба закончится, пробраться поближе и за руку незаметно взять. Уж поди поймет, что есть у нее к нему дело.

Осторожно, пока тетка с Дементия глаз не сводит, Прасковья отступила и протиснулась между другими. Никто ее не одернул. Все губы она себе искусала, так ее трясло. И откуда в ней только силенки взялись. У всех кругом лица серые, будто не живые.

Ан нет, не у всех.

Голос у отца Дементия что труба. И сам он крепкий, жилистый. Глянет, и дыхание перехватывает. Не от радости, от ужаса. И в глазах то ли лед, то ли пламень, не разберешь. Уж лучше не смотреть.

А она и не смотрит. Нет у него больше власти над ней!

И пусть страшно, пусть боязно за греховные мысли. Раз решила, значит, сбудется!

Но что-то нынче все не так, как обычно. Вместе с другими Прасковья встала, чтобы милость принять, а после руку отцу Дементию поцеловать. А тот мимо них прошел, да так быстро, что передние на задних навалились. Следом за ним и потянулись. Заметалась Прасковья, выглядывая Лешку, а тут Галина — цап ее за косу.

— А я ее ищу, думаю, куда девалась! За мной иди!

Ох ты ж... На ватных ногах заколыхалась рядом с ней Прасковья. Вышли толпой за молельную избу. А там уж встали полукругом. Прасковья снова губу закусила, да с такой силой, что кровь потекла. Так и стояла, глотала, пока на Татьяну смотрела. А та посередь круга с опущенной головой, коленками на снегу, простоволосая...

И такая тоска на Прасковью напала, что никакими слезами не выплачешь.

Сейчас Дементий в руки плеть возьмет и первым ударит. Не сильно. А потом плеть другому передаст, тому, в ком веру крепче всех чувствует.

Зыркнула Прасковья на Светлану. Ишь, стоит... Глаз не поднимает. Что б тебя, змея подколодная, шишимора болотная утащила!

Взмахнул Дементий плетью, а после опустил. Обвел всех глазами. Татьяна сжалась, ногтями снег скребет.

«Ты перетерпи! — шепчет про себя Прасковья. — Перетерпи... Все пройдет...»

С собой надо Татьяну забрать, нельзя ей тут оставаться. Теперь ее никто не пожалеет, куска не поднесет. Объедки подбирать придется. пока отец Дементий во всеуслышание ее не простит. А когда он простит? Никто не знает...

«Вжих!»

Взметнулась плеть, вскрикнула Татьяна.

Отец Дементий прошелся вокруг, а потом направился к мужчинам. У Прасковьи пальцы в валенках поджались и губы застыли. Услышала скрип сапог и глаза подняла. А там...

«Нет... Нет! Нет, господи! Этого не может быть!»

Да как же не может. Гляди, пока глаза видят. Вот он, сокол твой ясный, сокол молодой: смотрит гордо, тулуп на груди расстегнут. И плеткой в руках играет...

Спасаясь от охватившего ее жара, Аглая откинула одеяло и потянулась. Сознание еще не вернулось полностью, оно по кусочкам исследовало окружавшее пространство: дыхание сына, шелест листвы, доносившийся через открытую форточку и...

«Чертовы часы!»

Аглая прислушалась. Точно, опять тикают!

Внутри булькнул нервный смех. Но уже в следующую секунду раздался какой-то то ли шум, то ли скрежет, а за ним...