— И-извините, — пригладила растрепавшиеся волосы Аглая. — Здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Мы бы хотели взять книжку. Желательно сказки с картинками. Да, Тимош?

Ольга Лаврентьевна хмыкнула:

— Сказки? Хорошо. Есть у меня для вас кое-что.

— Надо, наверное, формуляр? — покосилась на нее Аглая.

— Не надо, — отмахнулась Ольга Лаврентьевна. — Библиотека народная. Все приносят, что им не нужно. А потом берут, что еще не читали.

— Буккроссинг? — догадалась Аглая и огляделась. Для библиотеки тут и правда было слишком мало места. Да и вывеска над входом была скучная: буквы нарисованы синей краской на белом фоне.

— А вы что же, на все лето к нам? — порывшись на полке, обернулась Ольга Лаврентьевна. — Новиковы — ваша родня или как?

Все-таки вредная тетка, подумала Аглая, глядя на ее поджатые губы.

— Или как.

Женщина достала изрядно потрепанного "Буратино".

— Я тут два часа в день, с трех до пяти, — добавила она и положила книгу на шаткий столик.

Аглая провела пальцем по изодранному корешку.

— А где тут можно купить самоклеящуюся пленку? — спросила она.

Щеки Ольги Лаврентьевны порозовели.

— Я поищу, — Аглая положила книгу в пакет к рисунку и яблоку. — А не найду, простой бумагой подклею.

— Мне ведь не до того, — пробурчала женщина. — Дел много. Я ведь и в поселковом совете, и вообще... Хозяйство одна веду. В этом доме и живу, тут и библиотеку устроила. А что, пусть народ читает, к культуре приобщается! А то, понимаешь... — она махнула рукой. — Государство держится на культурных людях. И на работящих. Вот когда оно все вместе склеивается, то и страна процветает.

— Согласна, — кивнула Аглая. В политике она была не сильна. — Я слышала, у вас и музей есть?

— Да какой музей, так... Старая утварь, фотографии. Народ, когда уезжает отсюда, вещи выбрасывает, в основном. А я подбираю. Жалко.

— А где можно посмотреть?

— Да тут, вон, за дверью.

И действительно, за неприметной дверью расположился не музей, конечно, а скорее антикварная лавка. Чего тут только не было: и самовары, и топоры, и вышитые полотенца! Интересно, но пыльно.

— А можно еще вопрос? — обернулась Аглая. — Про усадьбу? Мне тут Иван Петрович сказал, что...

— Кто? Петрович? И что этот черт болтливый вам рассказал? — прищурилась Ольга Лаврентьевна. — Ну-ка, ну-ка?

— Про фонтан. Про Марьюшку. Про то, как один барчук влюбился, а потом...

Женщина положила руку на грудь и закатила глаза:

— Каждый раз одно и то же! У нас тут про эту усадьбу чего только не говорят! Не верьте вы в эту чушь! Все это чистой воды вранье.

— Да?

— Конечно! Это же Новиков, дед ихний всю эту хиромантию замутил. Ему, видите ли, ни быть, ни жить, надо было к себе внимание привлечь. Ну, то есть, к усадьбе. А я здесь всю жизнь прожила, мне мать моя рассказывала, что раньше в усадьбе сначала дом политпросвещения был, потом хотели пионерлагерь обустроить. Или интернат, не помню. Но что-то не срослось. Или денег не хватило, не знаю. И тут Новиков объявился! Барин, едрена кочерыжка!

— Не нравился он вам?

— Никому он не нравился. Жена у него хорошая была, тут ничего не скажу.

— Не хотите, чтобы Новиковы отель открыли?

— Да пусть делают что хотят! Лишь бы по уму. Пашка-то вроде неплохой мужик, а сестрица у него та еще профурсетка.

— Она актриса, культурный человек, — возразила Аглая.

— Н-да? И в каком это кино я ее видела? Профурсетка!

Тимофей подергал Аглаю за пакет:

— Мам, а что такое фурсетка?

— Женщина такая. Красивая. Которая не всем нравится.

Щеки Ольги Лаврентьевны стали пунцовыми.

— Ладно, бог с ними. А вы поменьше всяких там слушайте. Это ж подумать только, привидения, духи... Тьфу! В церковь лучше сходите. Отец Зосима вам быстро мозги на место поставит.

— Мам, а у меня мозги на месте? — прошептал Тимофей и поднял на нее испуганный взгляд.

— На месте, не переживай.

В эту минуту от двери послышалось покашливание, а затем, сдвинув сетку, словно театральный занавес, возник букет нежно-розовых искусственных роз, а следом за ним Иван Петрович.

— Так сказать, за неимением свежих, прошу принять от меня...

Заметив Аглаю, старик стушевался и спрятал букет за спину.

— Здрасьте вам, Аглаюшка! Тимоша! Как живете-поживаете? А я тут мимо шел, на кладбище... прогуляться... а тут вы...

— Вот и шел бы ты, Иван Петрович, на кладбище! — рявкнула Ольга Лаврентьевна.

Пользуясь моментом и едва сдерживая рвущийся наружу смех, Аглая бочком обошла старика и, вытолкав сына, покинула библиотеку.

Двинская тайга, 1965 г

Ели-то молча, однако скребли деревянными ложками так, что только стук стоял. Ложки те дядька Мишаня стругал. Странный мужик: то петухом заорет, то как болванчик головой кивать начинает. И лыбится беззубым ртом. Душевная болезнь у него. Сам-то хоть и дурачок, а стругает ловко. Только шкурить не любит. И то верно, зачем? Бабы ведь без дела сидят. Не хотят язык занозить, пущай песочком затрут.

Каждый раз Прасковья думала, зачем так изгаляться? Ведь были же раньше другие ложки: гладенькие. И гнулись, если поднажать. Как их... а-лю-ми-невые. А потом их собрали и девали куда-то. Отец Дементий повелел к истокам возвращаться. Мало им того, что на соломе спят.

Сидит Прасковья за столом, одну картошку жует, а вторую незаметно в карман кладет. И лепешку туда же. Сама глазами туда-сюда шныркает, следит, как бы кто не заметил. Но никто на нее не смотрит, не до того. Всей радости — пузо наконец набить. На столе и грибы моченые, и капуста с клюквой, лук из подпола достали, начистили головок десять. Без лука да чеснока зимой никак.

Прасковья потянулась и взяла луковицу, что покрупнее. Вгрызлась в нее, по губам белый сок потек, а из глаз слезы. Вот и славно, вот и хорошо... Потому что держать слезы в себе мочи нету. В соль бы окунуть, да ведь ту соль Лешка принес, когда в общину вернулся. Ажно в горло она теперь не лезет! Получается, он дорогу знает до того места, где другие люди живут. Знает, но не скажет. И она ни о чем его больше не спросит. И в сторону его даже не глянет.

Изверг... Леший, а не Лешка!

Как же внутри все огнем горит! И мысли, мысли окаянные дыры в глазах прожигают. Знала бы тетка, о чем Прасковья думает, шваркнула бы по ее голове чугунной сковородкой. А и убила бы, все лучше.

Соли все-таки надо, и что, прямо в карман сыпануть? Грибов не кинешь, ткань намокнет. Яйцо бы еще вареное, но далеко лежит. Прямо рядом с теткой.

— Корову доила уже? — зыркнула на нее Галина. — Принеси молочка-то и всем налей понемногу. Чай не оскоромимся.

Женщины одобрительно закивали.

Светлана к ним теперь в избу перешла, видать, Галина позвала к себе поближе. А Прасковья в ее сторону и глядеть не хочет, но все равно ловит каждое движение, и оттого в ней ненависть еще сильнее разгорается.

Она кивнула и вылезла из-за стола. Взглядом зацепилась за кружку и с собой прихватила. Плеснула наперво в нее молока и оставила в хлеву, в темном месте, сверху дощечку положила, чтобы мышь не пробралась. Стащила с шеи платок, завернула в него картофелину, надкусанный лук и кусок лепешки, да там же схоронила в сене. Ведро в избу принесла и в кувшин налила.

Пока молоко за столом разливала, даже рука не дрогнула. Только когда рядом со Светланой оказалась, едва сдержалась, чтоб в ее кружку не плюнуть.

— Какие ж у тебя волосы красивые, Прасковья, — сказала та и рукой к ее косе потянулась. Облапила и дернула, будто веревку. Глаза раскосые, завидущие. — И сама ладненькая. Галь, сколько ей годков-то?

Тетка качнула головой и бровями повела:

— Скоро девка в сок войдет.

— Вот и хорошо. Люба-то на сносях, живот на нос лезет, а как оно сложится...

— Как сложится, так и будет. На все воля божья.