— Родион, она ничего не хочет слышать! — подал голос Павел и снова наполнил стакан. — Я пытался ей объяснить, но она твердит о своем. Аглая, вы все рассказали?

Аглая испуганно сжалась. Ее сын, отложив занятие, теперь молча взирал на всех, не понимая, что происходит.

— О чем? — Ирина развернулась и обожгла Аглаю совершенно безумным взглядом. — Что ты знаешь?! Где он?!

— Я не знаю, Ирочка! Я не знаю, правда! — воскликнула Аглая.

— О чем ты должна была рассказать? — Ирина сделала шаг в ее направлении, и теперь Аглая вскочила, обхватила Тимофея за плечи и попятилась.

Участковый взирал на всю эту сцену со стороны, и было не понятно, что он об этом думает.

— Аглая сразу поняла, что твой Воронов — обманщик! — не щадя чувств сестры, крикнул Павел. — А ты — святая простота, доверилась проходимцу!

— Что-о?! — голос Ирины сорвался на высокой ноте. — Ах, вон оно что... Вон оно что! Значит, это ты?.. Ты... — Она задохнулась, привстала на цыпочки и растопырила руки. — Решила испортить мне жизнь, да?! Ах, ты дрянь! Ах, ты...

— Ира! — страшным голосом заорал Павел и, подскочив к ней с несвойственной ему прытью, влепил ей звонкую пощечину. — Не смей! Слышишь?! У тебя кукушка слетела на этом Воронове?

Ирина метнулась в сторону, заломила руки, а затем стала оседать на пол.

— Ирочка, Ирочка! — Павел подхватил ее, пытаясь удержать на весу. — Ира! Господи…

Аглая подбежала, стала помогать. По ее лицу катились слезы, шея взмокла от ужаса. Вторя ей, за спиной заплакал Тимофей.

— Отставить истерику! — вдруг гаркнул участковый. — Ребенка напугали!

Прихрамывая, он дошел до столика, взял стакан, набрал в рот воды, а потом склонился над Ириной и прыснул ей на лицо. Та открыла глаза, задергалась, отрывая от себя руки брата и Аглаи. Уже сидя на полу, закрыла лицо ладонями и теперь качалась из стороны в сторону и подвывала на одной ноте.

— Никогда тебе не прощу... — прошипела Ирина.

К кому относились эти слова, неизвестно, но, кажется, каждый принял их на свой счет. Аглая всхлипнула и отвернулась. Побагровевший от стыда и натуги Павел забрал стакан у участкового и допил. Затем посмотрел на сестру и, слив в него оставшуюся воду из чайника, сунул стакан под нос Ирине. Та оттолкнула его руку и подняла на участкового больной взгляд:

— Я не верю! Ни одному ее слову не верю! Кирилл любит меня!

— Хорошо, как скажете, — все так же спокойно ответил тот. — Это ведь легко проверить. У вас есть его фотография?

— Фотография?.. — Ирина потянулась к брату, чтобы тот помог ей подняться. Не глядя на Аглаю, она полезла в маленькую, висевшую на шее сумочку. Пальцы ее дрожали, так что Павлу пришлось самому достать телефон, иначе она бы его уронила. — В галерее…

Он стал листать, но, судя по всему, фотографий было так много, что вскоре он подслеповато заморгал.

— Не вижу его... Так, это вчера... Это в городе... Ира, где?

— Там должно быть! Дай сюда! — она вырвала у него телефон. Тонкий указательный палец со свежим маникюром замелькал над экраном.

Прошло не меньше минуты.

— Где? Где? Где?! — истерично взвизгнула Ирина.

— У вас пароль или тачди? — спросил участковый.

— Пароль... — пробормотала Ирина и вдруг застыла. Проявившееся розовое пятно от пощечины прочертила серая капля.

— Ясно, — кивнул участковый.

— Что вам ясно? — встрепенулся Павел.

— Можем съездить по адресу, где живет ваш Воронов, — предложил тот, обращаясь к Ирине.

— Я там уже была, — глухо ответила она. Ее побелевшие губы сложились в обиженную некрасивую скобку.

— Вы знаете, кто сдал ему дом?

Ирина отрицательно помотала головой.

— Ладно, это я выясню. Плохо, что нет его фотографии.

— Я могу его нарисовать... — подняла руку, как перед учителем, Аглая.

— Нарисовать? — удивился участковый.

— Аглая у нас художница, — пояснил Павел.

— Что ж... — участковый коротко улыбнулся. — Тогда оставайтесь здесь. Вот бумага, карандаш. Цветных нет, к сожалению, но для ориентировки подойдет и черно-белый рисунок. Ирина, вы поедете с нами? — обратился он к Новиковой.

Ирина шмыгнула распухшим носом.

— Разумеется, она поедет с нами, — подтвердил Павел. — Простите, Аглая! И меня, и Ирочку. Все это так ужасно, так стыдно...

Ирина сжала челюсти и, развернувшись, зашагала к выходу. Участковый и Павел переглянулись.

— Значит, договорились. Аглая, захотите еще чаю, раковина за дверью. Павел, телефон вашей сестры пусть будет пока у вас. Так, и еще... — участковый накинул на плечо кожаный планшет, — мне потребуются данные о переводе средств. Вы уже спрашивали ее об этом?

— Конечно. — Павел тяжело вздохнул и посмотрел на свою ладонь как на ядовитую змею, вероятно, только сейчас осознав, что сделал. — Дело ведь не в деньгах, хотя… Но Ирина так страдает...

— Она страдала так, что все страдали тоже... — кивнул участковый, и Аглая снова заметила промелькнувшую на его губах улыбку.

Когда мужчины ушли, она тяжело осела на стул.

— Мам, а куда у тети Иры кукушка улетела? — вытирая глаза ладошкой, прижался к ней Тимофей.

— Ты что говоришь? — ахнула она, но акцентировать не стала. Просто поцеловала его. — Такое случается, да...

— А она вернется?

— Кто?

— Кукушка?

Аглая прижала сына к себе и уткнулась в его пахнущую солнцем макушку.

— Я очень на это надеюсь...

Двинская тайга, 1965 г

Вот тянется время, что медовая струя, а то будто лесной заяц с кочки на кочку прыг — и вон уж, не разглядишь, только трава качнулась. Закружили пчелы, застрекотали кузнечики, сладко запахло медовицей, хохлатками и ландышами. Несколько крепких кустиков с белоснежными бутонами у той самой бани выросли... Никто в нее теперь не ходит, боятся. И правильно боятся. Снесла Прасковья украдкой туда куклу, да припрятала под притолокой. Теперь каждый, кто туда заходит, чует дикий страх.

Прасковья присела на корточки и сжала одну из белых душистых головок подушечками пальцев. Упругие... На бусинки похожи, что она видела на руке отца Дементия. Те, конечно, покрупнее будут, и по форме немного разные, а на веревке все ж красиво смотрятся. Странно, что мужик украшения носит, такое бы бабе в пору. Но их женщины себя никак не украшают, ибо грех. А ему, значит, не грех.

Сама не заметила, как сжала бутон и сорвала. К носу поднесла, и терпкий запах вдруг стал противен до крайности. Затоптать бы цветы, но они ни в чем не виноваты.

«Ты здесь, Танечка?» — Прасковья подняла глаза и посмотрела на маленькое темное окошко.

И тут, глядь, птичка на дымницу присела, крылышками затрепыхала, зачирикала.

Прасковья вздохнула и покачала головой.

«Боязно мне что-то. Мамка совсем сниться перестала...»

Птичка с трубы слетела и на венец присела. Головкой крутит, смотрит на нее, словно понимает. А может, и понимает.

Как снег стаял, начались полевые работы. Копали, боронили, сажали нежные ростки, что перед тем по первому теплу в ящиках прямо в избах держали. Землю еще с осени хранили, в нее и семена потом толкали. Нравилось Прасковье это дело. С каждым семечком поговоришь, водичкой польешь... Что дети малые, они на ласковый шепоток тянутся. Да выживают не все...

Люба как родила, — об этом Прасковья несколько ден назад подслушала, — болела долго. И ребятенок болел. Сплела она тогда другую куколку. Долго не решалась, а в один раз как шарахнуло: у самой голова горяченная стала, каждую косточку заломило, живот надулся. И слезы горячие полились... Недолго поплакала, пока в хлеву работала, а потом без сил в угол забилась, уткнулась носом в источенные жучком доски, и так ясно вдруг стало, будто светом изнутри опалило. Потянулась к куче соломы, повыдергала, не глядя, что попало, и понеслось... Мала кукла, навозом пахнет, а в ладони от нее щекотно и тепло сделалось.