— Может, и кабана завалю!

Она показала указательный палец и вопросительно нахмурилась.

— Боишься за меня? Не бойся, справлюсь!

Она опять замотала головой, схватила его за рукав. Идти в одиночку на дикого кабана?! Да он с ума сошел! А ежели что случится?

— Жалеешь? — удивленно пробормотал он. — Глупая, бабья жалость только силы отнимает.

Прасковья топнула и отвернулась обиженно.

— Да ладно, не один я буду. Кто ж на кабана в одну харю двинется? Но спасибо тебе, что беспокоишься. Хорошая ты, Прасковья. Отец сказал, что ружье в собственность даст, потому как я ему верой и правдой служу.

Она замерла, недоверчиво посмотрела. Да что же он говорит?

Ох, гореть ей в адском пламени за свои чувства! Неужели не видит Лешка, как она по нему страдает? Да ведь сказал же: красивая, хорошая...

— Я за водой, — коротко бросил он. — Здесь стой!

Лешка стал спускаться по замерзшим, вырубленных топором ступеням к полынье. За ночь она меньше становилась, а все равно, боязно. Не дай бог опрокинуться — под лед уйдешь… к водяному царю…

Прасковья было за Лешкой потянулась, но осталась, как было велено. Он оглянулся и широко улыбнулся.

Может, сладится у них? — вдруг встрепенулось ее сердце. И опять стало щекотно и жарко. Как от беличьего хвоста...

Аглая услышала нежный переливчатый смех Ирины, когда мыла окно в кабинете. Ей с трудом удалось его открыть, потому что рамы слиплись. Но внутри и снаружи скопилось столько пыли и сухих насекомых, что Аглая была решительно настроена довести дело до победного конца. В ней будто второе дыханье открылось, хотелось всего и сразу. Дома все делалось через силу, потому что как ни старайся, а все равно носом ткнут. Она уже и забыла, что можно петь, когда готовишь, или кружиться со шваброй, представляя себя на балу. Кто-то скажет, глупо, но счастье внутри женщины всегда проявляется в делах. Тогда и еда вкуснее, и дом становится уютнее и теплее, даже если не нашпигован модной техникой и дорогой мебелью.

«Неужели нельзя лишний раз с пылесосом пройтись? Ты же дома сидишь, ничем не занята!»

«Опять Тимоха картинки дурацкие рисовал? Только глаза портит! Что за мужик вырастет? Сопливая рохля!»

«Боренька мясо любит нежное, а ты вечно пережариваешь, Аглая! Учу тебя, учу. И блины у тебя толстые, и суп жидкий!» Свекровь всегда была на стороне сына и старательно не замечала ни припухших глаз, ни синяков, ни напряженной атмосферы в доме. Виновата всегда женщина. И ведь Аглая верила, старалась измениться, стать лучше.

Вот так принимаешь за чистую монету упреки, ищешь в себе изъяны, ковыряешь незаживающие раны. А любовь через них просачивается, утекает, исчезает в серой обыденности. Остается лишь боль и тугая спираль внутри, от которой перехватывает дыхание и саднит в горле. А ведь ребенок смотрит на тебя, на то, как ты справляешься со стрессом, и учится. Поступки взрослых важнее слов. Так что не обманешь...

И вот, когда она, стоя на подоконнике возила мокрой тряпкой по стеклу, щурясь от солнечных бликов, в отдалении и раздался смех Ирины. Счастливый, беззаботный, от которого у нее потеплело на душе.

Саму Ирину Аглая еще не видела, и не понятно было, идет ли подруга к усадьбе, или просто гуляет где-то поблизости. Вода в тазу стала темно-серого цвета, воздух пах вольготно цветущими в тени под окнами ландышами и типографской краской. Аглая встала во весь рост и широкими движениями, до скрипа, стала стирать воду скомканным газетным листом. Стопку старых пыльных газет она нашла возле печки.

Тимофей все это время сидел за столом и обводил простым карандашом кленовый лист на тетрадном листе и, кажется, был очень увлечен.

Аглая спрыгнула с подоконника, взяла таз и уже хотела было отнести его на кухню, чтобы вылить грязную воду в раковину, но вспомнила одну примету, о которой ей говорила бабушка. Раньше, когда та жила в своей деревне, использованную воду выливали под дерево, чтобы в доме всегда царило благополучия, достаток и мир. Интересно, если бы Аглая так и делала, живя с Борисом, сработала бы эта примета?

— Угу, с ведром с шестого этажа и обратно. На радость соседям, — пробормотала она с горечью и решительно понесла таз к выходу. Но тут Тимофей вдруг оторвался от рисунка и окликнул ее:

— Послушай, мама, что я придумал!

— Конечно, я тебя слушаю, сынок! — Аглая придержала таз бедром и потерла влажным запястьем щеку.

Мальчик положил ладошку на рисунок, поерзал на стуле и, немного сбиваясь с ритма, произнес:

— Вот лист… и он ребенок клена… Совсем, совсем еще зеленый! Но ветер дунул, он упал… Все потому, что листик мал…

Аглая ахнула:

— Это ты сам сочинил?

— Да. Но получилось грустно. Вот если бы у меня были цветные карандаши, я бы сочинил веселое.

— Да, я… я понимаю! — У нее увлажнились глаза и защекотало в носу: «Рохля?! Нет! Тимоша — замечательный, талантливый ребенок!» — Завтра же куплю тебе цветные карандаши. Вместе сходим и выберем. Обещаю! Сын клена… Чудесно, милый!

— А если б я был сыном клена, то был бы очень удивленный! — рассмеялся Тимофей.

— Ну… я бы тоже удивилась. Со мной останься, сделай милость! — подхватила его смех Аглая. Что же это такое происходит? Чудеса, да и только!

— Эй, вы здесь? У вас дверь открыта! — раздался голос Ирины. Через минуту она уже стояла в кабинете. Лицо ее светилось, глаза блестели. — Как вы тут?

— Хорошо! Погоди, я воду вылью!

— Да боже ж мой, Дроздовская, ты окна моешь?! С ума сошла! Погода замечательная, гулять надо!

— А мы уже гуляли! И даже гостей принимали.

— Это кого же?

— Мы с дедушкой Ваней на реке рыбу ловили! А мама сделала мне удочку! Сейчас покажу! — Тимофей слез со стула и побежал на улицу.

— Иван Петрович заходил, — вытирая руки, объяснила Аглая. — Мы с ним на берегу познакомились. Я так поняла, он — военный пенсионер.

— А, ты, наверное, про Ипатьева. Хороший дядька. Так, собирайтесь уже. Пашка шашлык замариновал. Осталось овощи порезать. Поможешь?

— Конечно, Ира! Но неудобно как-то. Свалились вам на голову.

— Мне казалось, мы этот вопрос уже закрыли. Живите пока, а потом что-нибудь придумаем. И кстати, — Ирина оглядела ее, — надо тебя приодеть, что ли. У меня есть пара сарафанов, я их уже не ношу.

— Не-не, я нормально! — замахала руками Аглая.

— Дают — бери, бьют — беги. Короче, не спорь. Примеришь, а там решим.

— Мам, можно я листик в фонтан отнесу? — вернулся Тимофей. — Там лежат его друзья!

Ирина вскинула брови и проводила бережно прижимающего к груди сухой кленовый листок мальчика удивленным взглядом.

— Чего это он?

— У Тимоши сейчас период осознания радости и грусти, — вздохнула Аглая. — Стихи начал писать, представляешь?

— А я в его возрасте куклам ноги откручивала, — хмыкнула Ирина. — А одной даже дедовой бритвой волосы выбрила. Вот он ругался… Не из-за куклы, конечно, а...

Она посмотрела в сторону, и лицо ее обрело болезненно-напряженное выражение, будто его накрыла тень, на мгновение исказив красивые черты.

— Представляешь, Ира, а мне Иван Петрович сказал, что с вашей усадьбой связана какая-то легенда, — поспешила сменить тему Аглая.

— Глаш, ты серьезно? Неужели веришь всяким сплетням и россказням? Ипатьев — большой любитель поболтать, нашел свободные свежие уши. Так что не стоит ему верить. Как-то он у нас в реке дельфина видел!

Аглая моргнула, и вот уже холодность во взгляде подруги вновь сменилась ироничной улыбкой.

— Да не поверила я, не переживай. Как говорится, не учи физику в школе, и вся твоя жизнь будет наполнена магией и волшебством. А физику я любила.

— А я нет, — фыркнула Ирина. — Но понимаю, что не все поддается логике и объяснению. Например, любовь. Что это по-твоему?

Аглая отвела глаза.

— Любовь — это… наверное, болезнь. Что-то вроде гриппа. У кого-то есть к ней врожденный иммунитет, а кому-то приходится переболеть ею в тяжелой форме с последствиями. Ладно, не будем о грустном. Главное, что у тебя с этим делом все хорошо. Слышала, как ты смеялась на улице.