Она поежилась, натянула поглубже пахнущий дымом и чужим потом полушубок. Про наказания она вовремя подумала, нельзя об этом забывать. Плетьми побьют — невелико горе, плохо, что на глазах у всех. И ни у кого жалость в глазах не промелькнет. Посему, как за дело. Живи по заповедям, и будет тебе даровано... Нет, другого хочется...

Скрипнула дверь дальней избы. Прасковья замерла, не убежала, осталась смотреть. Вдруг Лешка выйдет?

Из избы повалил пар, вышли трое. И правда — Лешка! Ей бы уйти, чтоб людям не мешать нужду справлять. Но мужики одеты в штаны, сапоги да тулупы. Может, на охоту собрались? Да ведь ночь только наступила. Это на зайца ходят с рассветом, когда следы самые свежие. Заяц труслив, выходит только тогда, когда другой зверь спит. А до рассвета еще долго...

Мужчины пошептались и направились к дому Дементия. Теперь уж Прасковья особо не таилась, вытянула шею и смотрела им вслед из-за угла, пока различать могла.

Получается, Лешка к Дементию все ближе. Ну, так ведь правильно, наверное? Дементий для них — отец родной. Его воля — закон. Иначе не выжить.

Вот уж сколько годин Прасковья здесь живет, давно смириться должна. Но как смиришься с тем, что каждый день может стать последним? Тетка Галина говорит, что Дементий денно и нощно их грехи отмаливает. И живы они до сих пор не потому, что праведники, а потому как грешники великие, и мучения их еще не закончились. Мол, мать твоя, Софья, на пороге рая была, а теперь-то уж все... никто не скажет, где она. Молиться надобно за нее ежечасно.

И не спросишь, что за болезнь с ней приключилась. Почему видеться не давали. Почему даже проститься не пустили...

Очнулась Прасковья, а ноги-то заледенели совсем, тулуп к стене будто примерз. Заковыляла обратно в избу, потом к корове в стойло залезла, прижалась к теплому боку, да и уснула под шумное коровье дыханье.

Лешку она не видела с той ночи несколько дней. Переживала, мучилась от страшных догадок. Вроде все кругом то же, как всегда, а тянет внутри, болит и жжет. И двух других мужиков тоже не было. А уж когда совсем невмоготу стало, все и разрешилось. Вернулся. Откуда, только, непонятно. Она как раз в амбаре сено ворошила. Начинало припекать. С амбарной крыши сняли часть досок, чтобы просушить нутро, и теперь стояла там Прасковья вся в пыли и мелких травинках, глядела на бескрайний лес, избы, на высокий забор из острых кольев, на талый лед в речной низине, и на людей. Стучали молотки, вжикали пилы, блеяли соскучившиеся по солнышку овцы.

Ворота раскрылись, появился Лешка с мужиками. За спинами огромные котомки, в руках сумки. Прасковья ахнула, бросила грабли и, запнувшись, кубарем скатилась вниз. Ударилась коленкой, носом в сено уткнулась. Вроде больно, а ей смешно. Вернулся! Слава тебе, господи!

И ведь знала, что бежать навстречу нельзя, а ноги сами понесли. Да только стоило за порог вырваться, как ее тетка Галя перехватила.

— Куды несешься, дурища! — зажала ее крепкой рукой.

И откуда только в ней столько силы? Старая, костлявая, как баба-яга, а поди ж ты, не шелохнешься!

— Что за лихоманка! Шлея под хвост попала? Закончила там? — задрала тетка голову.

Прасковья кивнула.

— Пошли в избу, нечего шататься без дела! — потянула она ее к бабьей избе, втолкнула, да еще и подзатыльник дала.

Поплелась Прасковья в угол. Взялась пряжу мотать. Слезы душили, изнутри ажно раскочегарило, только дым из ушей не идет.

А скоро вдруг разговор услышала. Аккурат под маленьким окошком. Глянула, кто там тихарится. Светлана и Татьяна. Обе с серыми лицами под темными платками. А ведь Прасковья помнила их совсем другими. Появились они тут весен пять назад. У Светланы и волосы тогда были светлые, кудрявые. Сама неказистая, в очках, а громче всех молилась и поклоны била. Как увидит отца Дементия, вспыхнет, что сухая ветка, и смотрит на него дурными глазищами. Татьяна, не сказать, что красавица, а все на лицо милее. Не старуха, конечно, но уже и не молодица. Как-то Галина сказала, мол, было б Таньке годков на двадцать меньше, глядишь, и принял бы ее Дементий. А куда принял, если они и так тут живут?

— Не могу я больше, Света, — донеслось до Прасковьи. — Домой хочу. Хоть помереть в родных стенах...

— Сдурела? Какое домой? Нет у тебя теперь дома, окромя этого!

— Не могу больше... Сын у меня там, родители старые... Дура я, ой, дура!

— Ты что же, отца бросить хочешь? Семью?

— Какой он мне отец? Мы с ним одного возраста! И не семья вы мне, не семья!

— Тш-ш! Разговорилась... Еще скажи, не веришь ему!

Прасковья даже дышать перестала.

— Плохо мне... Ничего не хочу... Домой только...

— Это в тебе бесы сидят и вопят!

— Да пошла ты!

Прасковья привалилась плечом к стене, кожу на щеке лизнуло холодным воздухом из щели. Грудь стянуло нехорошим предчувствием.

После скудного обеда она пошла в хлев, чтобы убраться. Там же была и Татьяна. Вместе они сгребали вонючую солому, и Прасковья видела, что глаза у женщины покраснели и воспалились. Видать, плакала много, а может, хворь какую подцепила.

— Поди сюда, — вдруг поманила она Прасковью и, когда та подошла, положила руки ей на плечи. Помолчала. Из груди вырывалось лишь сиплое дыхание. А потом тихо сказала: — Милая, иди отсюда...

Прасковья похлопала глазами. Куда иди? Да еще и без спроса?

— Господи, как же тебе объяснить-то?.. — зашептала Татьяна. — Тебе ведь, поди, и идти-то некуда? Да?

Она выпрямилась и опустила руки, глядя куда-то сквозь Прасковью. А потом и вовсе сказала такое, что в голове не укладывалось:

— С собой тебя взять... нет, сгублю... Не хочу грех на душу брать... Прости, девочка...

Когда Татьяна вышла из хлева, Прасковья долго обдумывала ее слова. Если бы Лешка предложил ей уйти, она бы сразу... не задумываясь! Ах, если б она только знала, что произойдет следующим днем…

— Мы готовы, — Аглая свернула одно из оставленных для них Ирой полотенец и закрыла дверь флигеля.

— Вы там вчера что-то про усадьбу говорили, — скучающим тоном, не глядя на нее, спросил Кирилл.

— Я? — Аглая спрятала ключ в карман и коротко усмехнулась. — Не помню.

— Ну как же, — теперь молодой человек уставился на нее удивленно, — вам что-то показалось, и вы интересовались планом!

— Показалось, — вздохнула она, решив, что сейчас самое время щелкнуть его по носу. Не хотел слушать вовремя, вот и не надо. К тому же, если она ошиблась в своих умозаключениях, то, промолчав, не будет выглядеть дурочкой.

— Ясно.

В глазах Кирилла мелькнуло что-то вроде досады, и на секунду Аглая усомнилась в правильности своего решения. Но когда уже хотела пойти на попятный, он развернулся и направился к тропинке.

«Вот и славно. Догадайся сам!» — пользуясь, что он не видит выражение ее лица, она показала его спине язык. Тимофей тоже не обратил на нее внимания, так что Аглая к своему удовольствию чувствовала себя немного хулиганкой. Когда-то ведь надо начинать?

Поглядывая на архитектора, Аглая несколько раз останавливалась, чтобы дождаться Тимофея. Мальчик постоянно терял то одну, то другую игрушку, возвращался, подбирал, пытаясь при этом разогнать трактор на склоне. Пару раз ему это удалось, и расстояние между ними заметно сокращалось. Но потом опять выпадало то ведро, то совок...

— Тимоша, дай мне, я понесу. А ты с трактором наперегонки беги, — предложила Аглая и зажала полотенце подмышкой. — Эх, надо было воды с собой взять, — запоздало сообразила она. — И что у меня в голове? Хлебушек? Да, блин... Точно! Я и хлебушек-то для птиц на скамейке забыла!

Она вздохнула и снова посмотрела на ритмично шагавшего впереди Кирилла. Окрикнуть, попросить, чтобы подождал? Так ведь не на свидании, чтобы за ручку ходить. И чего он вообще приперся, про вчерашнее спрашивает? Наверняка был здесь много раз.

— Мама, смотри! — Тимофей склонился над кустом и разглядывал что-то, позабыв даже про трактор.