Она мечтала о настоящей семье, и когда появился Борис, приняла свою влюбленность и восхищение за настоящую любовь. Даже сейчас она думала, что если бы он был другим, если бы не было всей этой гадости, которая случилась между ними, то она продолжала бы думать только о нем. Но люди не меняются, если сами того не желают. А Борис желал быть таким, каким стал. Просто она не разглядела вовремя в нем этой пагубной страсти к красивой жизни.

… В кафе Аглая сразу же подошла к стойке и заказала йогурт и маленькую пачку сухого печенья без сахара, стараясь не встречаться взглядом с буфетчицей. Затем они с Тимофеем сходили в туалет и хорошенько вымыли руки. Тимофей начал шалить, затыкая кран пальцем и разбрызгивая воду. А у нее не было сил, чтобы ругаться. Аглая понимала, что мальчик нервничает не меньше, чем она.

Умытый и разрумянившийся, он пил йогурт и закусывал печеньем, разглядывая обстановку кафе и посетителей. Аглая подумала было купить что-нибудь из выставленного в меню, но побоялась, что подсунут несвежее, и сыну станет плохо. Машина у Иры дорогая, красивая, если его начнет тошнить, а это обязательно случится от неправильной чужой еды, то это тоже ляжет на ее плечи. Химчистка салона — вещь недешевая.

Ничего, приедут в Спасское, она сварит куриную лапшу, и как-то все наладится… Ей нужно было в это верить и нужно было с чего-то начинать.

— Вот, берите. Все равно списывать.

Перед ней появилась тарелка с пирогами. Буфетчица вытерла руки о край передника и жалеючи покачала головой, глядя на Тимофея.

Аглая прикоснулась пальцами к ноющей скуле и быстро сказала:

— Спасибо огромное! Нам ничего не надо.

Они подошли к машине и стали ждать возвращения Ирины. Тимофей нарезал круги по тротуару, гоняя толстопузых голубей, а Аглая вдыхала запах липы, растущей в нескольких метрах от них.

«Город как город, — думала она, — ничего особенного». И все же ловила себя на том, что натянутая внутри струна с каждой минутой будто ослабевает. Разумеется, это не было связано с чужим незнакомым городом. Просто она проделала длинный путь и толком не спала. А день выдался теплый, солнечный, поэтому ее немного «размазало».

— Ну вы как? Заждались?

Ирина выкатила из дверей супермаркета набитую до краев тележку и открыла багажник. Аглая помогла с пакетами, старательно раскладывая их внутри.

— Ир, мы правда вас не стесним? — спросила она.

— Нет, конечно! Тем более, жить вы будете в усадьбе.

— В смысле? — растерялась Аглая. — Ты же сказала, она не пригодна для жилья.

— Я поселю вас во флигеле. Там нормальный ремонт, не переживай! Потом сделаем из него хозяйственную комнату или что-то вроде этого. Много ли вам надо?

— Ну… — Аглая нерешительно кивнула. — Ты права, пока обойдемся малым. Была бы крыша над головой.

— Господа Уржумовы не жаловались, — фыркнула Ирина.

— Это кто?

— Это мои предки, которые построили усадьбу.

— А… понятно.

— Раз понятно, тогда прошу в карету и помчали!

Двинская тайга, 1965 г

Под ногами противно чавкало. Отмахиваясь от назойливых комаров, Прасковья натянула платок почти до самых бровей. Кожу пекло, день выдался жаркий и сухой, но здесь, рядом с болотом, воздух был тяжелый, влажный, густой. Насекомые гудели, привлеченные близостью человеческого тела, лезли в глаза, ноздри, копошились в волосах. Тетка Галя велела косы спрятать, да разве ж спрячешь их под платком? Толстые косы у Прасковьи, русые. После бани полдня сушишь, а потом еще полдня гребнем чешешь. За те косы на нее всякий глядит, и тошно от тех взглядов, будто крапивой жжешься. Сама Прасковья маленькая, худенькая, тонкокостная, только пятнадцать весен исполнилось. Летит время, не остановишь. Ей бы радоваться, да нет той радости, что в детстве была, и детства того уже и в помине нет.

Все ей тошно — и лес этот, и тяжелая плетёная клеть за плечами, и душевная тоска. Хоть беги да в омут с головой! Как есть бы нырнула, камнем вниз ушла, лишь бы спрятаться от отца Дементия. Вот уж кто противен до крайности. И ведь не с того дня, как он ее приглядел, а гораздо раньше, когда они с матерью только сюда, в тайгу, приехали. Сколько уж лет прошло? Десять? Да, время летит. Матери уж сколько годин нет, а все кажется - окликнет, приласкает матушка-то родная.

Прасковья остановилась, ухватившись за тонкий березовый ствол. В груди запекло, заныло. Она услышала шаги и, повернув голову, увидела Галину. Та шла чуть поодаль, палкой раздвигала траву, потом сгибалась и приседала возле каждого гриба. Словно почувствовав ее взгляд, тетка обернулась. Лицо ее — обветренное, сухое, скуластое, некрасивое, накрыла тень.

— Что замерла? Взмылилась?

Прасковья отвела глаза и покачала головой.

Мать ее — деревенская, пока в городском училище училась, забеременела по глупости. В деревню к тетке вернулась, а к отцу Дементию они поехали, когда Прасковье пять лет исполнилось. Дорогу ту Прасковья на всю жизнь запомнила — муторную, грязную, голодную. Сначала-то вроде ничего было, на грузовике добирались. Потом на лодке вдоль реки, а вот уж после пешком через лес. Нет-нет да в памяти еще всплывали дома, люди… А теперь как во сне все: то ли было, то ли привиделось.

— На следующей седьмице в дом к отцу Дементию пойдешь, — буднично сказала тетка. — Свезло тебе, девка.

Прасковья вскинулась, замычала, выставила ладонь и быстро-быстро закрутила головой.

— А тебя спросить забыли, — усмехнулась тетка. — И нечего на меня зыркать-то, сказано — сделано. Бабе — бабья доля, и нечего тут!

Знала Прасковья, что все к тому идет. Ах, матушка, что же ты наделала…

— Что, может, воротимся уже? — вытерла вспотевший подбородок тетка. — Далеко зашли. До вечерней службы надо грибы разобрать и самим подготовиться.

Прасковья стиснула зубы и посмотрела в сторону болота. Там, за тощими кривыми осинами, начиналась черная топь. Уж лучше сгинуть, чем обратно вернуться! И пускай леший да шишиморы закрутят-завертят до смерти, только бы прочь от постылой жизни!

Тетка побрела стороной, тем самым давая команду следовать за ней. И Прасковья пошла, только не за теткой Галей, а в самую глушь, сначала тихим неуверенным шагом, а потом уж, на сколько хватало сил, бегом…

— Параскева? — Галина обернулась и поискала девчонку взглядом. Прислушалась.

Где-то вдалеке застучал дятел, следом вдруг вступила кукушка: «Ку-ку… ку-ку… ку…»

Галина вздрогнула и покрепче ухватилась за палку.

— Параскева, где ты? — крикнула она, но голос ее затерялся в шуме ветра, который взялся непонятно откуда и зашевелил кроны деревьев. — Шутковать вздумала? Не время, обратно пора!

Женщина смахнула с лица налипшую паутину и прищурилась, вглядываясь в зеленую поросль — не мелькнет ли где светлый волос или холщовый выцветший платочек. Но нет — ни одна ветка не шелохнулась.

— Мать Пресвятая Богородица!.. — ахнула Галина и, поставив ведро, кинулась к тому месту, где совсем недавно стояла Прасковья. Покружив на месте, она кинула взгляд в темное лесное нутро и надрывно завыла: — Что же ты удумала-то, Параскевушка?.. Сгинешь ведь ни за что, ни про что! Ой, что же теперича будет-то…

Перекрестившись, женщина на дрожащих ногах пошла вперед, произнося тонкими сухими губами слова молитвы. Сердце ее глухо толкалось в грудине, испуганно сжималось и ныло, дыхание спирало от плотного запаха прелой гниющей травы и древесных стволов.

— Ау! — крикнула Галина. — Девонька, вернись! Чего скажу-то тебе!

Ей нечего было сказать Прасковье кроме того, что она уже и так сказала. Свезло девке — выбрал ее Дементий. Не за красоту, знамо дело, а потому как пришлая она, а значит, свежая кровь. Растили ее, кормили-поили, и вот она — благодарность! Вся в мать свою бесстыдницу! Да никуда не денешься — вымрет община, если детей не будет. Вся их жизнь во славу господню, а Парашка, видать, так ничего и не поняла. Заблудшая душа!