— Сейчас сделаем, — с готовностью подхватывает тот.

И пока Олег ходит за водой, я считаю нужным донести до сына самое важное:

— Миша, ты молодец, что пожалел собаку. Это хороший поступок. Но ругала я тебя из-за того, что ты один убежал. Ты меня очень сильно напугал. Не делай так больше. Не уходи один. Ты понял?

Мишка кивает. А я вижу, что не просто так кивает, а осознанно, с пониманием. Вот просто чувствую и все. И, напоив собаку, сын спокойно дает себя увести.

Мы снова моем руки после пса. Мишин обед приносят. В еде он избирателен, зато ест всегда сам. Бывает капризничает, конечно, как сегодня утром, когда кашу не хотел, но сейчас даже подгонять его не приходится. Сидит ест — тише воды, ниже травы.

— Жень, извини, что так вышло, — произносит Олег. — Я… Блин… Он же вот прямо к тебе шел, — нервно усмехнувшись, он на дверь указывает. — Развел меня, да? — и на Мишу смотрит, качая головой и улыбаясь. Но Мишка игнорирует Олега. И тогда тот осторожно спрашивает: — Жень, ты сильно обижаешься?

— Да перестань. Конечно нет, — спешу его заверить. — Сама виновата. Надо было с собой взять.

— Прости меня, Жень, — Олег тянется через стол и берет меня за руку.

— Да все нормально, — ответно пожимаю его пальцы. — Правда.

Мишка напряженно смотрит на то, как мы касаемся друг друга, а после откладывает ложку и тянет мой локоть. Олег вынужден меня отпустить.

— Ревнует, — он посмеивается над Мишкиной собственнической выходкой.

А я даже не знаю, как и прокомментировать.

При сыне я еще ни с кем вот так за руки не держалась. Мужчины к нам домой не приходили. Кроме деда, Мишка и не общался с другими.

Олег — первый.

А… Ну еще Саша.

Когда он ту конфету Мишке вручил, я весь спектр эмоций испытала. Но, понимаю, разумеется, что Саша всего лишь проявил внимание. И, я надеюсь, что он ни о чем не догадается, потому что… потому что… Боже. Я даже не знаю, как он отреагирует, если узнает, чей Мишка. А его мама?

Нет. Пусть лучше все остается так, как есть. Не хочу я никому ничего объяснять. Миша — мой. И никто нам не нужен.

— Жень, прости, что спрашиваю, Миша... немой? — Олег наконец озвучивает свои наблюдения, когда Миша жестом показывает, что наелся.

Сначала я хвалю сына: почти весь суп съел и половину второго, и только потом отвечаю на вопрос Олега:

— Нет… Ну, то есть… он пока не разговаривает.

— А как ты поняла, что он хотел собаку напоить? — удивляется Олег.

— Да я же сама ему сказала, когда заходили, что жарко псу.

— А-а… Ясно.

Олег по-новому на Мишку смотрит — с сочувствием и жалостью, почти как ранее Миша на пса того глядел. Миша же словно не замечает Олега. А я знаю, что он игнорирует тех, кто ему не очень нравится.

Все, о чем сын молчит, что чувствует, кого принимает, а кого — нет, я легко угадываю уже по взгляду, мимике и жесту. И такое взаимопонимание мне казалось даже благом. А выходит, что я в него будто и не верю. Ведь я сама не даю ему возможности объяснить. Вот как с собакой. Он даже не обозначил толком своего желания, а я уже все поняла и все устроила.

И снова сердце сжимается в паническом ужасе.

Ведь, если бы Миша пропал, не дай Бог, он бы даже не смог назвать кому-то своего имени.

— Жень, ты совсем грузанулась? — замечает Олег. — Ну прости, Женя…

— Ты не виноват, Олег. Я же сказала, — выдавливаю из себя вполне благодушно.

На Олега я не сержусь. Он правда не виноват, что Миша такой… А я — да.

Педагоги в садике правы. Надо вести его на комиссию. Ведь то, что кажется нормой мне, нормой, увы, не считается.

И мама тоже не в бровь, а в глаз заметила: “Испортишь ребенку жизнь, потом не жалуйся”.

А своим бездействием я и правда могу испортить сыну будущее.

— Ешь давай, остынет, — Олег все тем же виноватым взглядом указывает на мою порцию шашлыка, когда нам заказ приносят.

Съедаю пару кусочков мяса и несколько ломтиков овощей исключительно из вежливости. Аппетита вообще нет. Так перепугалась, что в желудке до сих пор беспокойно. Еще и накрутила себя теперь окончательно.

После обеда кормим пса и снова едем к озеру, но Мишка в машине засыпает, и мы заезжаем в лес. В тени высоких берез так тихо и свежо. Порхают бабочки, цветами пахнет.

Пока сын спит, я нахожусь неподалеку от машины и собираю для него лесную клубнику. Олег тоже помогает.

Полагаю, он немного не так представлял себе нашу поездку. Но с маленьким ребенком по-другому не получится. И я жалею, что согласилась. Да так хотелось сына вывезти на свежий воздух.

После сончаса снова едем на озеро, где уже находимся до самого вечера.

Жара спала. Народ разъехался. Вода у берега теплая-теплая. Я пытаюсь научить сына плавать. Получается так себе, но воды Мишка не боится. Будь у меня возможность возить его на водоемы, может, и научились бы без всяких "пап". Но транспортом своим я, вряд ли, в ближайшем будущем обзаведусь, и с Олегом больше не поеду, если пригласит — неловко. Зато с сентября в садике должен начаться бассейн. Хочется, чтобы Мишка умел плавать. Хочется, чтобы у него было все-все-все. Ведь я отлично помню, каково это — чувствовать себя чем-то обделенным.

Солнце близится к закату.

На ужин у нас бананы, сок и мороженое. Олег специально съездил. То-то Мишка рад. Только мороженому, а не Олегу.

В город возвращаемся в начале девятого, и по дороге, вымотавшись за день и накупавшись, сын без задних ног отрубается.

Когда во двор заезжаем, я пробую его растормошить. Ноль реакции.

— Не буди. Я возьму его, — шепчет Олег, заглушив двигатель.

— Да я сама.

— На какой тебе этаж?

— На… пятый, — тяну смущенно.

Олег цокает, усмехается и покидает салон, чтобы достать из багажника мои вещи. Беру пакеты, а Олег — Мишку.

Я очень благодарна ему.

Одной мне, конечно же, было бы проблематично подняться. А с коляской я сколько мучилась? Как вспомню, так вздрогну. Дед помогал, спускал, но назад я старалась всегда сама поднять, чтобы лишний раз не гонять пожилого человека, за что он потом ворчал на меня.

А сейчас мне так странно видеть Мишку на руках у Олега.

— Да не разувайся, так можно, — шепчу ему, когда в квартиру заходим.

Но Олег все равно скидывает кроссовки.

Я снимаю босоножки и ощущаю песок между пальцев.

— Давай мне, — тянусь за сыном.

— Куда его? — Олег настаивает на том, чтобы самому его до кровати донести.

Жестом зову пройти в комнату и указываю на детскую кроватку. Олег бережнее бережного опускает в нее Мишу и выходит в коридор. Я разуваю Мишку, стаскиваю с него шортики, снимаю носки. Искупать бы после озера, но разве теперь его добудишься?

Поднимаю спящего сына повыше, чтобы ноги в перекладины не упирались. Мишка у меня высокий — по росту последний коридор. И кроватка нам уже мала. Вот думаю, чем бы ее заменить, откладываю пока деньги понемногу.

— Спит? — шепчет Олег, когда в коридор выхожу.

— Спит. Теперь до утра. Спасибо большое за поездку. Мишке очень понравилось, — улыбаюсь парню.

— Только ему? — подхватывает он, изогнув бровь.

— Мне тоже, Олег, — киваю. — Правда. — Обращаю внимание, что он еще не обулся, и предлагаю: — Может… будешь чай или кофе?

— От кофе не откажусь, — отвечает Олег таким тоном, словно только этого и ждал.

— Проходи на кухню. Я сейчас.

Снова чувствую ступнями песок и в ванную захожу, чтобы быстро умыться и ополоснуть ноги, где с огорчением вспоминаю, что в четверг у нас горячую воду отключили на опрессовку. Я же так мечтала о душе!

И с мыслью о тазике, в котором мне снова предстоит мыться, уже на кухне набираю в большую кастрюлю холодную воду.

— Ты что-то готовить собралась на ночь глядя? — замечает Олег.

— Нет, — смеюсь. — Воду же отключили. Теперь четыре недели с кастрюлями.

— А-а… — тянет с понимаем. — Блин, да, это жесть. А я отстрелялся уже.

Беру спичечный коробок, зажигаю газ. Сразу две конфорки — для кастрюли и для чайника.