Я вспыхиваю.

— В смысле “бесплатное”? Мама ему всегда платила.

— Чего?! — злорадно хмыкает Настя. — Да не брал он с нее денег никогда!

— Не может быть! — настаиваю. — Я ей сама давала!

— Ну… зная твою маму… — Настя многозначительно двигает бровями.

Мы с Настей тесно общались, она ко мне в гости приходила, и я как-то поделилась с ней, рассказала об отношениях между мной и мамой. Она еще меня, помню, так жалела. А сейчас…

— Это не твое дело, поняла? — грубо обрываю ее. — И то, что было между мной и твоим братом, тоже тебя не касается. Ты на рабочем месте находишься, и у нас с тобой не частная беседа. Поторопись, пожалуйста, — на корзину киваю.

— Да больно надо! Беседовать с тобой! — Настя достает из корзины пакет молока, пробивает его и швыряет на другую стороны кассы.

— Аккуратнее нельзя покупателей обслуживать? — подхватываю пакет и проверяю, не лопнул ли шов, как это часто случается с упаковкой именно этого производителя.

Жалею, что не лопнул. Я бы посмотрела, как Настя мечется в поисках тряпки и бежит мне за новым пакетом.

Впрочем, сомневаюсь, что она бы побежала.

Багровея от злости, Настя так же нервно пробивает другие продукты. Видно, что много еще чего хочет мне сказать, но из последних сил сдерживается.

— Двести шестнадцать, — называет сумму чека.

Я расплачиваюсь, подхватываю пакет и уже беру курс на выход, как сзади меня кто-то обнимает. Пахнет женскими духами.

Оглядываюсь. Это Наташа — замдиректора магазина.

— Привет!

— Привет, Наташ.

Моей бывшей начальнице тридцать: она замужем, дочке три с половиной, как моему Мишке.

— А чего ты не заходишь? Чай бы попили? — Наташа укоризненно, но в то же время радушно смотрит на меня.

Она всегда ко мне хорошо относилась, искренне и доброжелательно, а я ревизии сколько раз помогала ей сводить, но в силу субординации и того, что она старше, мне было неловко с ней сближаться.

— Да… меня просто дома ждут.

— Да знаю, кто там тебя ждет. Высокий такой… Хоро-ош, — дает понять, что оценила моего избранника. — Часто его видим с Мишей.

— Ну да, они... отлично ладят… — пожимаю плечами, стараясь игнорировать Настино молчаливое присутствие.

— Ну-ка, ну-ка… — Наташа тоже замечает колечко. — Это то, что я думаю, да? — любопытничает.

— Да, Наташ, — я киваю, подтверждая ее догадку.

А что мне надо было ей сказать?

Что мы с Сашей поругались? Что я его практически выгнала из дома? Что теперь вообще не понятно — вместе мы или нет? То, что он будет присутствовать в жизни Миши — железно. Он сам говорил. А вот в моей…

— Поздравляю! — Наташа же принимает мой ответ за чистую монету. — Когда свадьба?

— Скоро, — уклончиво отвечаю и съезжаю с темы: — Извини, пожалуйста, мне надо бежать.

Тут и покупатели к кассе прибывают. И Наташа говорит мне напоследок:

— Жень, ты заходи! Тебе всегда рада!

Я покидаю свое прошлое место работы в приподнятом настроении, но пока до дома иду, безнадежно сама себе его порчу.

Прокручиваю и нашу вчерашнюю с Сашей ссору, и перепалку с Настей, и снова думаю о том, что нужно что-то решать с жильем. Больше двух месяцев уже прошло с тех пор, как мама заявила свои права на квартиру. А еще переживаю из-за визита участкового.

Ну почему все снова так? Почему мне нельзя просто жить — тихо, спокойно?

Почему, стоит только расслабиться и почувствовать себя счастливой, как обязательно случается какая-нибудь неприятность?

К моменту, когда я домой захожу, успеваю так себя накрутить, что с порога начинаю плакать. В таком виде — с опухшим носом, покусанными губами и размазанной под глазами тушью и встречаю Сашу с Мишей.

Ключи он вчера оставил, поэтому приходится самой открывать.

— Привет… — Саша растерянно смотрит на меня.

— Заходите, — шмыгнув носом, прячусь от всех в ванной, чтобы умыться и высморкаться.

Когда выхожу, Миша уже раздет, и они с Сашей ведут пса мыть лапы.

Посторонившись, я прислоняюсь спиной к стене и гнусавым голосом замечаю:

— А чего это он прихрамывает?

Обращаю внимание, что собака лапу переднюю как-то странно поджимает.

— Да на улице нормально, вроде, бегал, — удивляется Саша. — А-а… — на дверь входную оглядывается. — Он же сейчас тут пискнул… — Опустившись перед лайкой на корточки, Саша командует: — Сидеть. — Пес опускается на задние, а правую переднюю так и держит согнутой, будто лапу дает. — Тихо… Тихо-тихо… — Саша аккуратно пробует разогнуть его конечность. — Дай посмотрю… — Пес громко взвизгивает от Сашиных манипуляций. — Ни хрена, смотри, — оглянувшись, Саша что-то мне показывает.

Отсюда плохо видно. Я приближаюсь и вижу, что Саша держит швейную иглу — почерневшую и сломанную.

— Бедненький, — жалеючи смотрю на лайку.

Пока Саша моет собаке лапы, направляюсь к двери. Игла сломана, и вполне вероятно, что где-то валяется вторая половина.

Но у нашего порога ничего нет. Я тщательно осматриваю площадку и задеваю взглядом дверь Сашиной квартиры. Сбоку от нее в лучах осеннего солнца, проникающих сквозь подъездное окно, что-то поблескивает.

Подойдя ближе, понимаю, что это тоже игла — сломанная и воткнутая в дверной косяк соседей, с черным острием, будто его над огнем держали.

Откуда она здесь?

Я тянусь, чтобы убрать, но меня словно что-то останавливает. Я не хочу трогать ее руками. Вот просто не хочу.

Вернувшись в квартиру, отрываю кусочек газеты и им вытаскиваю иголку.

Что с ней делать? Не бросишь же в подъезде.

Смываю обе иголки в унитаз, тщательно мою руки и прохожу на кухню.

Мне не по себе. Я что-то слышала об этом. Знак нехороший. Но подспудное чувство тревоги сразу же отходит на дальний план, когда я слышу Сашины неторопливые шаги.

Я не оглядываюсь, но чувствую, что он приближается, и знаю, для чего.

— Из-за меня плакала?

Саша обнимает меня под грудью, прижимает спиной к себе, и мое бедное сердце делает сальто.

— Нет, блин, из-за Пушкина, — взволнованно вздыхаю.

Обняв меня теснее, Саша наклоняется и утыкается лицом мне в шею, куда крепко-крепко целует, а еще в макушку.

— Прости меня, Женьк. Пожалуйста, хорошая моя. Наговорил херни. Сам всю ночь не спал.

Я развожу его руки и встаю к нему лицом. Саша и правда выглядит уставшим, но у него так щемяще блестят глаза. И я ловлю себя на том, что очень соскучилась по нему: по его рукам, по его взгляду, по его голосу, по его телу. Мои чувства к Саше после вчерашнего лишь новыми красками заиграли и только усилились.

Я безумно его люблю.

— Почему вчера не пришел? — порывисто висну на его шее и вдыхаю родной запах.

Саша с нежной силой смыкает вокруг меня руки.

— Вчера мы оба были психованные. Боялся, сделаю хуже, — шумно дышит мне в волосы и усмехается. — И думал, не пустишь.

— Саш, ты такой умный, но ты такой дурак, — задираю к нему голову.

— Знаю, Жень. Прости, — он наклоняется, чмокает в губы, и мы плавно сталкиваемся лбами. — Не хочу с тобой ругаться. Мне никак без вас.

— А нам без тебя. Ты нам живой и здоровый нужен… и желательно на свободе.

— Всё будет в порядке. Потерпи немного. Ну как-то надо из этого выбраться.

Отстранившись, хмуро смотрю на него.

— Ты что, опять поедешь? — делаю вывод, что он не намерен прекращать эти свои престижные драки.

— Да пойми ты, Женя, что это единственное, в чем я хорош, в чем я силен, в чем я уверен, в чем я, скажем так, компетентен. Я правда знаю, что делаю. И там реально могу заработать.

— Это же опасно!

— Да где не опасно? Вот отец твой на заводе, вроде, работал. И что? Там было не опасно? — напоминает, что мой папа получил смертельные ожоги во время аварийной ситуации в цехе на предприятии.

Но то был несчастный случай или чья-то преступная халатность — без понятия. Саша же осознанно идет на риск.

И он себя недооценивает. Я точно знаю, что он может быть хорош, силен и компетентен в чем угодно. Саша просто этого не понимает. Только пока ему бесполезно что-то доказывать. И он в другом нуждается — не в нравоучениях, а в поддержке, хотя ни за что и не признается в этом.