Мне вполне комфортно в этой светлой комнате. Светлой — потому что на южной стороне дома располагается, а не на северной, как у меня.

— В туалет хочешь? — замечаю, что Миша подает характерные сигналы.

Он кивает. И Саша зовет его:

— Пошли.

— Да мы сами, — вставляю неловко.

— Это мы сами — мужиками, — усмехается Саша, кивая Мишке, чтобы тот шел с ним.

Миша послушно следует за Сашей. Я тоже поднимаюсь, обхожу кругом комнату и в удивлении останавливаюсь напротив полок, где стоят иконы и церковная свеча в подсвечнике. Коробочка со свечами лежит здесь же, сбоку, рядом с лампадкой.

Не знала, что Татьяна такая набожная.

Слышу доносящееся с кухни громкое шипение масла, перекатываюсь с пятки на носок и направляюсь на кухню.

— Вам… помочь? — заглядываю, не решаясь ступить дальше.

На Татьяне синий ситцевый фартук — старенький, застиранный, но чистый, и белая косынка.

— Нет, ничего, Женечка, — она орудует вилкой в сковороде и ставит на бок очередной надутый беляш. — Последние вот допеку. Прохудился. Вон начадила! — размахивает по кухне полотенцем, разгоняя сизый дым. После чего открывает крышку эмалированной кастрюли, достает румяный треугольник и, предварительно обернув его салфеткой, протягивает мне. — На-ка, попробуй?

Я подаюсь ей навстречу и принимаю пирожок — горячий, еще не отмякший. Откусываю и наслаждаюсь: сверху — хрустящий, внутри — мягкий и сочный. Лука немного. Просто объедение.

— Очень вкусно. Спасибо, — с набитым ртом киваю, отдавая должное стряпне тети Тани. — А у меня дрожжевое редко хорошо получается.

— Я тебе рецепт напишу, самый простой. Тесто, как пух, — обещает женщина.

Я снова откусываю, и слышу, как в ванной шумит вода.

— Было бы здорово.

— Раньше, бывало, вот так пеку, а мальчишки бегают, то один, то другой, и таскают из кастрюли. И с блинами так же. Пока печешь, они все растаскают, — глядя в пространство над сковородой, вспоминает Татьяна. Без тоски говорит, со светлой ностальгией, так, словно один ее мальчик не умер, другой не сидел в тюрьме, а она не знала большего горя, чем быстро съеденная выпечка. У меня мороз идет по коже. Что это? Смирение? Принятие? Или она… не в себе? — Как погуляли? — будто очнувшись, на меня взгляд обращает.

— Хорошо, — сглотнув, отвечаю и кусаю свой пирожок.

— Говорят, похолодание идет. Дожди чуть ли не до конца месяца. Надо съездить на участок, лук, чеснок собрать.

Я как раз дожевываю беляш и комкаю в руке салфетку, когда на кухню заворачивают Миша и Саша.

— Мам, мы голодные, — приподняв Мишку, он усаживает его на стул.

— Садитесь-садитесь, — хлопочет Татьяна, перекидывая в кастрюлю последние беляши.

— Можно я тут руки помою? — подхожу к мойке.

— Мой, Женя! — отзывается хозяйка.

На Мишку оглядываюсь, и Саша опережает мой вопрос:

— Мы мыли. Скажи же, Миш?

Миша кивает. Я ополаскиваю руки и предлагаю помощь с чаем.

— Саше покрепче, — замечает Татьяна, когда заварку наливаю.

Я прикусываю язык, едва не сказав: “Я знаю”. В два захода уношу кружки на стол и опускаюсь на табурет, который Саша для меня поставил.

— Вот. Кто, с чем хочет. Это с мясом, тут с капустой, тут с колбаской, — Татьяна водружает на стол тарелки с пирожками. — Мишутка, тебе какой?

— Он мясо не очень, — вставляю я и перекладываю на тарелку сына колбасу в тесте. — Ест, но плохо.

— Саша тоже мясо в детстве не уважал, — улыбаясь, сообщает Татьяна. — Ладно. Вы кушайте, я не буду тут мешаться.

— С нами садись, подвинемся, я стул принесу, — предлагает Саша.

— Нет. Ешьте спокойно. Уморилась я в жаре. Пойду умоюсь.

Татьяна в ванную направляется.

Мишка за обе щеки уплетает пирожки.

Я беру уже второй с капустной начинкой, наблюдая, с каким аппетитом Саша уминает мясные.

— Ты правда не уважал мясо?

— Неправда… — он машет головой. — Это не я не уважал. Она иногда путает… Я не акцентирую.

Я учащенно моргаю.

Ох… Вот и еще одно сходство у моего Мишки с его биологическим отцом нашлось.

В прошлый раз, когда Сашина мама, чтобы поддержать меня, сказала, что ее сын тоже долго не говорил, я, почему-то, сразу решила, что она про Стаса. Вернее, сначала меня в сердце словно ножом кольнуло, а потом я подумала: “Это точно не про Сашу”.

А сейчас я вполне спокойно принимаю очередной факт, еще ярче указывающий на родство моего ребенка с Ерохиным.

— Ясно, — тяну едва ли не равнодушно. Но есть то, что не дает мне покоя и заставляет ерзать и волноваться всякий раз, когда Сашина мама особенно долго смотрит на Мишу. Прислушиваюсь к шуму воды в ванной и спрашиваю: — А если она догадается, что тогда… было?

— Как?

— Я не знаю… Предположит.

— Ты сама стала матерью, Женя. Представь, что твой сын вырос, тебе бы пришло такое в голову?

Я смотрю на Мишу и отвечаю:

— Нет. Никогда.

— Как и ни одной нормальной матери… Даже матери осужденных серийников отказываются верить в то, что их дети доказано совершили, — мрачно усмехается Саша. — Что насчет завтра? — понимаю, что тему переводит.

Завтра мне на работу, а мы так и не обсудили, как быть с Мишей.

В ванной щелкает защелка, и я торможу Сашу взглядом.

— Потом.

— Бери еще, — Саша кивает, глядя на мою пустую тарелку.

— В меня больше не влезет, — вытираю пальцы салфеткой и выпрямляюсь. После большой кружки горячего чая и пирожков пояс юбки ощущается плотнее. — Я до этого еще съела один.

— Ничего не знаю. Я не видел, — плутовато улыбается Саша.

— Можно нам лучше с собой? — пробую отшутиться.

— Можно, — Саша сам подбрасывает мне беляш. — Ешь, а то не вырастешь. Да же, Миш? — ищет поддержки у жующего Мишки. Улыбаясь, тот кивает. — Мам, садись тоже! — настойчиво зовет ее за стол.

Татьяна присоединяется. Но вскоре Миша выбирается из-за стола, Саша идет за ним. На кухне мы остаемся вдвоем: я и Сашина мама.

Мы ни о чем таком не говорим, и вдруг она произносит:

— Спасибо тебе, Женечка. Вам с Мишуткой. Возвращается мой Саша, — шепчет Татьяна, обращая взгляд на православный календарь на стене. — С Божьей помощью возвращается…

Я растерянно замираю.

“Ты сама стала матерью…”

Стала, но даже близко не могу представить, что довелось пережить несчастной женщине. И можно ли такое пережить?

Саша назвал свою маму сильным человеком… Но как? Откуда? Где источник этой силы?

Я не знаю, как прокомментировать ее слова, ее взгляд, полный благодарности и надежды. Мое сердце обливается кровью, внутри все откликается болью и состраданием, но внешне я даже пошевелиться не могу.

— Нас… Нас с Сашей на свадьбу пригласили, — говорю, лишь бы что-то сказать, а не сидеть бесчувственным истуканом.

— Ой! А кто женится? — Татьяна сразу оживляется.

— Максим Шарафутдинов.

— Максим… Ну надо же! — Ее удивление наполнено радостью. — Хороший мальчик. Он частенько звонил мне, пока Саши не было. Спрашивал, чем помочь и так… Он же рано без матери остался, вот… Не забывал меня. Со Стасиком лучшими друзьями ведь были… И Сашу он всегда очень уважал. Дай ему, Господь, счастья. А вы сходите с Сашей. Сходите обязательно. Свадьба — хорошее дело. А я с Мишей посижу. Я и спать его уложу. Мне в радость только будет. Сходите, Женечка, — в бледно-голубых, почти бесцветных, выплаканных глазах женщины дрожат крупные слезы.

— Мы сходим, теть Тань, — потянувшись, глажу ее по руке. — Не расстраивайтесь…

— Ой, да что это я? — всхлипнув, она ответно меня пожимает. — Начала за здравие! Давай-ка чаю еще налью, — заглядывает в мою пустую кружку.

В меня правда больше ничего не влезет. Кружки у Химичевых огроменные, лошадь напоить можно. Но я не отказываюсь, а еще принимаю окончательное решение насчет свадьбы.

Если для стольких людей важно, чтобы я пошла, я там буду.

Слова про Максима — настоящее откровение.

Что я про него раньше думала? Что он недалекий, ведомый и неуклюжий?