Мотнула головой по сторонам — и тут же забыла, о чём думала секунду назад. В комнате оказалось ещё две кровати. Причём одну явно притащили совсем недавно и поставили у окна. На ней спал виновник моего вечного беспокойства — Илар, а на второй… Кейл.

Всё-таки это лучшее утро в академии!

Честно говоря, оба выглядели такими умиротворёнными и привлекательными. Ха! Один — без своей вечной ухмылки, второй — без хмурости и отчуждённости. Я тихо выскользнула с чужой постели и на цыпочках приблизилась, чтобы получше рассмотреть спящих.

Шаг. Ещё шаг. Всё шло идеально. Я уже почти склонилась, чтобы получше разглядеть торс Илара и мордашку без лишней спеси, как вдруг носком задела что-то твёрдое.

Хрясь! — ботинок, небрежно оставленный прямо посреди прохода, едва не улетел в сторону.

Я вцепилась в ближайший столбик кровати, сердце ухнуло в пятки.

Илар недовольно поморщился во сне и что-то пробурчал сквозь зубы, но не проснулся. Кейл тоже только перевернулся на другой бок, откинув руку за край кровати.

Я замерла, стараясь даже не дышать.

«Ну конечно! И где, скажите на милость, нормальные люди разуваются? Ах да, это же боевики, им и в сапогах спать не зазорно…»

Убедившись, что оба снова мирно сопят, я осторожно отодвинула предательский ботинок ногой в сторону и, выдохнув, сделала ещё шаг.

Я всё-таки добралась до второй кровати и замерла. Глазами будто сканерами жадно скользила по телу и лицу Кейла.

Обычно угрюмый и такой далёкий, сейчас он выглядел таким… спокойным. Никаких нахмуренных бровей, никакой привычной мрачности. Просто парень, который наконец позволил себе расслабиться.

Я наклонилась чуть ближе и заметила, что одеяло сползло с его руки. На предплечье проступал странный узор. Он тянулся по ключице аж до груди. Не татуировка, не шрам — линии словно сами собой собирались в рисунок. Созвездие.

Прикусила губу, всматриваясь: звёзды, соединённые невидимыми нитями, сияли холодным светом, будто на коже живьём отпечатался кусочек ночного неба.

И тогда я почувствовала.

От узора исходила чуждая аура — ледяная, вязкая, словно цепи, накинутые на душу. Моё собственное ядро магии встрепенулось, будто зверь, почуявший хищника. В груди защипало, магия пробормотала предупреждение: «Не трогай». А потом другой импульс, куда более жёсткий: «Уничтожить. Немедленно».

Я зажала ладонью рот, чтобы не выдохнуть слишком громко. Это не просто метка. Это проклятие. Настоящее. Сильное. Глубоко вплетённое в его суть.

Кто мог наложить такое?..

И зачем?

Не знаю, чем я дальше руководилась, раз решила потянуться рукой и коснуться узора на коже, но… Буквально в нескольких сантиметрах мою руку перехватили за запястье и больно дёрнули. Я подняла глаза — и встретилась с злым ледяным океаном, бушующим во взгляде Кейла.

— Никогда не прикасайся ко мне, если хочешь жить!

Угроза в самой чистой концентрации. Обжигающая и болезненная — и всё это из уст того, кто мне нравится, ещё и таким обволакивающим приятным голосом. Мда… не таким я представляла наш первый разговор и не подобные слова, слетающие словно клинки с его губ.

— С добрым утром, Снежинка! — раздалось со стороны голосом Илара. — Не обращай на Чёрного внимания. Он всегда с утра не в духе. Вот если бы ты к нему со свежими булочками и сладким чаем… — мечтательно протянул он, потягиваясь, от чего мышцы под его кожей пришли в движение.

Но меня это мало волновало. А вот рука на запястье, всё ещё удерживающая меня, будто капкан, — очень даже.

Кейл держал моё запястье так, будто оно — ключ к его проклятому созвездию. Пальцы сжимали крепко, даже больно, но я и дёрнуться не решилась — в его взгляде не было ни намёка на жалость.

— Отпусти… — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не так, как на самом деле — со смесью паники и глупого восторга.

Он прищурился, выдержав ещё несколько долгих секунд, и только потом разжал пальцы. Рука вспыхнула красными следами от его хватки, а кожа ещё долго помнила холод его пальцев.

Я тут же спрятала её за спину и, стараясь скрыть дрожь в голосе, хмыкнула:

— Интересный способ сказать «доброе утро», надо признать.

Илар, всё это время лениво наблюдавший за нами из-под ресниц, едва не расхохотался:

— Не смотри ты на неё так, будто задушить готов.

— Заткнись, — процедил сквозь зубы Кейл и, не глядя больше на меня, сел на кровати, опустив ноги на пол. Его плечи напряжены, словно он собирался уйти или, наоборот, встать на защиту.

А я… я впервые за долгое время ощутила, что между нами есть что-то куда опаснее, чем ненависть или равнодушие.

Кейл Арнтор

Если бы кто-то лет десять назад сказал мне, что я буду вспоминать о людях как о вредных светлячках, которых нужно отгонять от огня, я бы только усмехнулся. Но проклятие научило меня не улыбаться по-пустому. Я выстраивал вокруг себя стены — не потому что боялся мира, а потому что боялся себя самого. Эти барьеры были не для меня. Они — для других, чтобы никто не прикоснулся к тому, что живёт во мне и рвётся наружу.

Это было мучительное ремесло — выкладывать камень за камнем из холодной тишины и подковывать каждый выход штампом «не подходи». Я отнимал у себя всё лишнее: тепло, присутствие, шанс на случайную слабость. Проклятие забрало многое и оставило ровную пустоту: цвет у мира выгорел, даже запахи стали тусклее. Внутри — плоская, тяжёлая равнина, где ничто не рвало дыхание и ничто не заводило сердце. Желания утихли: зачем стремиться, если каждое усилие оборачивается осколками чужой боли?

Так продолжалось, пока в моём маршруте не появилась она — маленькая рассветная вспышка в сером коридоре академии. Сначала я раздражался. Её яркий свет резал глаза, он был чужд моему угольному миру. Слишком много света, слишком много шума: смех, быстрый шаг, та самая — не от мира сего — лёгкость, от которой люди обычно либо краснеют, либо злобно отворачиваются. Я старался её избегать. Но судьба, видимо, сочла мою осторожность скучной и устроила нам встречи.

Целительница попадалась мне на пути снова и снова — случайно ли, целенаправленно ли, неважно. Дважды я видел, как она смотрела на меня так, будто пыталась прочитать мысли. Пару раз мне казалось, что она следит. Думает, что я не замечаю? Смешно. Я вижу всё. Но видеть — не значит открываться. Я научился быть невидимым даже для собственного отражения.

А потом был тот случай на башне. Стоял, как обычно, один — и вдруг услышал её крик. Не крик отчаяния, не истерический визг, а короткий, острый звук, полный тревоги. Она беспокоилась обо мне. Я услышал и не поверил — слышать такое в свой адрес было невозможно, словно кто-то назвал моё имя вслух впервые за годы. В ушах застрял её голос: звонкий, прозрачный, как бьющийся хрусталь. Он… задел.

Её глаза — зелёные, большие, с искренним беспокойством. А волосы, словно золото, с пляшущими в них бликами солнца — налили меня цветом, которого я давно не видел. Свет, который я обычно отталкиваю и сжигаю от себя, вдруг обжигал иначе: не больно, а так, что хотелось плотно сжать веки и, может быть, позволить себе поморгать от изумления. Этот свет не просил ничего — он просто был. И в нём — странная правда: кто-то может смотреть прямо, не пряча глаз. Все другие именно так и поступали. Они меня избегали, обо мне шептались, винили даже в том, чего я не совершал. Да и пусть…

Я не хотел, чтобы она знала мою суть. Я не хотел, чтобы к ней прикоснулась моя тьма. Но судьба — упрямая ткачиха. Или же она сама носилась по академии, будто искала объятий. Объятия… слово, которое я отмерил и убрал в дальний ящик. И вот она — растянутая на ветру, чуть застигнутая, и я ловлю её. Не расчётливо, не холодно. Просто ловлю.

Когда её тело оказалось в моих руках, мир на миг сжалился и боль, сросшаяся с моей сутью, отступила в тень. Её аромат был как у белой розы — нежный и ядовитый одновременно. Опасный и мягкий, как тонкое лезвие, которое режет, но делает это аккуратно. Я почувствовал её дыхание у своей груди, и впервые за долгое время в меня вернулся какой-то звук — не зов, не рычание, а почти забытая мелодия, о которой я думал, что она исчезла навсегда. Но проклятие стремилось сожрать и её. Всех, кто подходил близко, ждала та же участь.