На это обратил внимание случайно обернувшийся Годский, церемониймейстер двора, не принадлежавший ни к одной из враждующих партий, и с негодованием спросил офицера, с какой целью занял он такую позицию? Коморовский смущённо ответил, что хотел защититься.

— Тогда вам следовало оставаться там, где вы были раньше! — отрезал Годский, заставил офицера вложить саблю в ножны и оттолкнул его назад.

В этот момент мой брат взял одного из своих соседей за правую руку, другого за левую, положил их ладони на карманы своего кафтана, и сказал:

— Пощупайте, господа... Как видите, со мной два пистолета — они предназначены вам, и будут пущены в ход, если вы сию же минуту не прикажете вашей челяди замолчать и убрать сабли. Мне были известны ваши планы, я мог, опираясь на верных мне дворян, подготовиться к военным действиям не хуже вас, но я нахожу это дурацким занятием. Я специально поместился между вами, чтобы вы составили мне компанию, раз уж вам так нужна моя жизнь.

Пока брат произносил всё это, полковник Блендовский, не вынимая сабли, бросился в гущу конвойных со словами:

— Друзья, неужели вы забыли своего командира?! Остановитесь! Вас толкают на дурное дело — это говорю вам я!

Слова эти оказали своё действие, а тут ещё генерал Мокрановский, человек исключительно популярный, остановил, также не обнажая сабли, группу дворян из партии Потоцких и обратил их внимание на непорядочность того, что их заставляют делать.

Малаховский и Потоцкий, заметив, что первый массовый порыв стал спадать, не посмели публично отдавать новые изуверские приказания. Они призвали своих подручных вложить сабли в ножны, как этого потребовал обер-камергер, и, минуту спустя, пригласили нас пройти с ними в ризницу.

Результатом состоявшегося там совещания была констатация того факта, что, в связи с отсутствием нужного числа депутатов, трибунал в этом году учреждён быть не может.

— Вы за это в ответе, — заметил брат.

Был составлен манифест, официально всё зафиксировавший, а затем мы, все вместе, нанесли визит супруге кастеляна Каминского. Понаблюдав сверху, от органа, за сценами, так мало подходившими для женского взора, эта дама была занята тем, что с помощью полудюжины хорошеньких племянниц и служанок оделяла стаканами венгерского сторонников своего брата. Она приняла нас изысканно вежливо, роняя, всё же, тут и там, произнесённые вполголоса сожаления о том, что дело так и не удалось завершить...

Назавтра все покинули Петрков, теряясь в догадках, что принесёт нам отсутствие в Польше на целый год верховного суда. Но ничего исключительного не произошло, общественное спокойствие поколеблено не было и все, без дальнейших демаршей, дождались приезда двора в мае будущего года. Это доказывает, с одной стороны, незлобливость поляков, с другой же — что если нация «не созрела для революции», как говорят англичане, то никакой революции и не происходит, невзирая на самые незаурядные события.

Поскольку то была первая политическая кампания, в которой я принимал участие, произошедшее в Петркове я воспринял, как нечто из ряду вон выходящее, тем более, что всё протекало столь бурно. Я был первым, кто привёз новость об этих событиях в Варшаву, и ощущал себя важной персоной, которую все — в первые минуты, по крайней мере — должны слушать с интересом и вниманием. Именно так выслушали моё сообщение родители, немедленно отправившие меня к графу Виелопольскому, человеку весьма уважаемому, благодаря родовитости, порядочности, литературному вкусу и связям.

Граф был зятем Мнишеков по линии своей жены, сестры генерала Потоцкого, и к его словам прислушивались в обоих этих домах, да и все вокруг считали его беспристрастным и неподкупным. А он, при том, больше всего любил своё спокойствие и свои развлечения.

Я нашёл графа настраивавшим скрипку (которой он, впрочем, владел очень плохо) с тем, чтобы сыграть дуэт с банкиром Теппором. Едва успев войти, я сообщил ему, что приехал прямо из Петркова, и что трибунал в этом году так и не собрался.

— После, милое дитя, после, — ответил граф, и действительно выслушал меня не ранее, чем они кончили играть сонату.

Я не верил ни глазам, ни ушам своим. Никогда в моём присутствии не проявляли безразличия более глубокого — да ещё по отношению к происшествию такого рода. Только опыт дал мне впоследствии понять, как сильно возраст и привычки ослабляют восприятие самых потрясающих новостей, удивляя тех, кто непосредственно с данным делом связан.

Двор находился в это время в Саксонии, чем и следует объяснить неторопливость, с какой приступили к поискам возможности срастить порвавшуюся нить юстиции. Прецедент был, всё же, настолько нежелателен, что решили ускорить на несколько месяцев приезд короля в Польшу. Обычно двор появлялся там, в годы заседания сейма не ранее августа; в 1750 году двор прибыл в мае, и очередной сейм, который должен был собраться в октябре, был заменён чрезвычайным, созванным на два месяца раньше. Граф Брюль надеялся, кажется, что и этот сейм не состоится, но в любом случае чрезвычайный сейм не мог длиться долее, чем 15 дней — и Брюль твёрдо рассчитывал увезти короля назад в Саксонию ко времени охоты в Губертусбурге. Это ему удалось, и ещё более укрепило благоволение к нему его господина, который считал охоту — удовольствие для него величайшее — утраченной в те годы, когда ему приходилось отправляться в Польшу.

А меня ещё до начала сейма отправили в Берлин. Мои частые и скоропалительные заболевания заставили родителей послушаться совета графа Кайзерлинга[19], вторично приехавшего тогда в Польшу в качестве посла России; во время своей первой миссии он заслужил интимную дружбу моей семьи и расположение всей нации. Граф привык особенно интересоваться мною ещё с тех пор, как с 1744 году он, с согласия моих родителей, полученного после настойчивых уговоров, стал давать мне уроки логики, изучение которой, наряду с исследованиями по математике, было его излюбленным повседневным занятием. Дипломатические функции графа не позволяли ему сделать наши уроки систематическими, но с этого времени он всегда рассматривал меня, как своего ученика, и это немало способствовало усердию, с каким он впоследствии делал для меня всё, что мог — читатель убедится в этом из дальнейшего повествования.

В годы, о которых идёт речь, Кайзерлинг преклонялся перед берлинским докторов Либеркюном и полагал, что только этот врач сумеет вылечить меня. Репутация Либеркюна, а также желание родителей дать мне возможность попутно познакомиться с Берлином, и определили их решение. Они адресовали меня к посланнику Саксонии в Берлине, своему старинному приятелю по имени Бюлов (он был родом из Курлянции).

Питьё эгерской воды и регулярный приём пилюль с мыльным привкусом, изготовляемых Либеркюном и составили курс моего лечения. Пилюли долгие годы предохраняли меня от судорог желудка, которым я был подвержен, а различного рода инфекции, исследовавшиеся Либеркюном с большим успехом, и его анатомические эксперименты и развлекали и учили меня кое-чему в период, пока я у него лечился.

Господин де Бюлов по праву пользовался в Берлине уважением не только среди местных жителей, но, что было редкостью, и среди дипломатического корпуса и даже у короля Пруссии. Это открывало мне доступ ко всем развлечениям, на какие только мог рассчитывать иностранец в Берлине во времена Фридриха II[20]. Дворы королевы-матери и королевы-супруги делили между собой дважды в неделю обязанность принимать иностранцев, местных дам и ограниченное количество мужчин, подданных короля, не являвшихся военными.

Эти последние, полностью истощённые бесконечными учениями, не имели особой возможности бывать в обществе; мне говорили, что и сам король, знавший до минуты распорядок дня своих офицеров, не любил, когда они разбредались по приёмам, где их приходилось отыскивать. Вероятно, поэтому, и ещё как следствие суровой службы, распорядок которой плохо сочетался с времяпрепровождением дам, большая часть прусских офицеров от скуки предавалась пьянству, устраивала оргии и отличалась грубостью и горлопанством. Кое-кто из них, правда, прослышав, что при дворе говорят о Вольтере, и зная вкусы монарха и его увлечение французским языком и литературой, принимался за чтение книг в соответствующем духе и сочетал тогда изучение культуры, основанное на остром уме и утончённых нравах, с занятиями военным искусством. В Польше был широко известен один из таких офицеров — генерал Коккеи.