Таков был законный порядок; его можно было, однако, и обойти.
Любой житель Польши, если ему предстоял процесс в трибунале или он желал стать человеком влиятельным, стремился к тому, чтобы большинство коллегии депутатов составляли его друзья. С этой целью он делал всё возможное, чтобы на сеймах, где он пользовался влиянием, выбирали тех, на кого он мог твёрдо рассчитывать; одновременно он старался помешать избранию кандидатов, у которых он не пользовался доверием. А если принять во внимание, что единогласие на сеймах могло быть легко нарушено одним-единственным манифестом, то нередко случалось, что когда все собирались в Петркове, не набиралось и семи светских депутатов, против которых не было выдвинуто законно оформленных возражений. Поскольку же «семь» было минимальным числом членов коллегии, обеспечивавшим её функционирование, и королевство рисковало остаться вовсе без трибунала, то, чтобы избежать такого бедствия, должностным лицам, а также дворянам разных рангов, собиравшимся в Петркове на учреждение нового трибунала, ничего не оставалось, кроме как настойчиво требовать от тех, кто привозил с собой манифесты и оговоры, направленные против различных претендентов, отозвать свои жалобы.
Всё это было в рамках закона. Но как только официальные лица приступали к утверждению или исключению депутатов, руководствуясь, в обход документов, личными симпатиями и антипатиями, заинтересованные стороны, в свою очередь, прибегали к подкупу, добиваясь нужного им решения. Столкнувшись же с неподкупностью или предубеждением, мятежные господа прибегали и к иным методам.
Было установлено, что церемония утверждения должна была происходить в первый понедельник октября в кафедральном соборе в Петркове, после мессы, у специального стола, за которым старшее должностное лицо зачитывало депутатам судебную присягу — после того, как на стол были положены свидетельства об избрании, манифесты, компрометирующие документы и прочие материалы. Стол этот, таким образом, ещё до начала церемонии, становился местом, к которому стремились подобраться как можно ближе те, кто имел что предъявить. В свою очередь, разного рода подручные, выполняя волю своих хозяев, были заинтересованы в том, чтобы, пропустив к столу одних, оттереть в сторону других, ибо что не было предъявлено в назначенный день — теряло свою силу. Сперва в ход шли разные уловки, но уже вскоре они сменялись беспорядочной толкотнёй — многочисленные присутствующие пытались первыми занять удобную позицию, чтобы помешать своим землякам приблизиться к столу, отпихнуть их, вырвать из рук документы... И с той поры, как численность и сила стали определять, куда склонятся чаши весов правосудия, возникли справедливые опасения, что последнее слово всегда будет оставаться за армейскими начальниками; не случайно, в 1717 году в присягу генералов была включена специальная статья, требовавшая «... ни в коем случае не употреблять для этой цели солдат».
В 1749 году, о котором идёт речь, партия Потоцких, желая обойти это запрещение, уже в августе распустила слух, что банда некоего Пеншержевского разоряет окрестности Петркова. Никакого Пеншержевского не существовало, равно, как и его банды, но старому генералу Потоцкому эти привидения пригодились для того, чтобы приказать воеводе Смоленска Сапеге собрать отряд и выступить против нарушителей спокойствия. Выполняя приказ, Сапега, отлично знавший подлинные намерения Потоцкого, явился в Петрков в сопровождении отряда, изображавшего его личный конвой.
Подоплёкой этого послужило желание одного из Потоцких, племянника генерала, пройти в депутаты трибунала от сейма в Больске, кастелян которого (из семейства Липских) лично явился в Петрков, чтобы засвидетельствовать неправомерность якобы состоявшегося избрания. Потоцкий жаждал стать маршалком трибунала, чтобы пересматривать, опираясь на свой авторитет и своё влияние на будущих коллег, судебные акты, проходившие через трибуналы предшествующих лет, а также вынести благоприятное для Брюля постановление о том, что граф, по прямой линии, происходит из старинной польской семьи, жившей некогда в королевстве, и принадлежащей к той её ветви, что покинула Польшу более двух веков назад. И ещё Потоцкий предполагал возобновить процесс против моего старшего брата, обер-камергера, имевшего несчастье убить в 1744 году на дуэли графа Тарло, воеводу Люблинского. Потоцкими руководило всё то же старинное соперничество генерала с моим отцом, непосредственным же стимулом служила ревность к влиянию, которым пользовалась в это время при дворе моя семья. Потоцкие надеялись свести с нами счёты при помощи графа Брюля и особо уязвить соперников, расправившись с братом.
Легко понять, что естественная потребность защищаться побудила мою семью сделать всё возможное, чтобы помешать Потоцкому пройти в трибунал, тем более, что незаконность его избрания не вызывала сомнений. К сожалению, в том году законно избранными оказались всего пятеро, а Потоцкие соглашались устранить препятствия, мешавшие включить в число депутатов ещё двоих и достичь таким образом необходимой квоты, лишь при условии, что не будет возражений против кандидата из их семьи.
Бессмысленная торговля продолжалась до полудня 6 октября. Время мессы закончилось, оставалось лишь несколько часов до захода солнца, обозначавшего, согласно закона, конец присутствия в этот день, и обе партии собрались около часа пополудни в соборе, не столько надеясь на соглашение, сколько в ожидании схватки.
Чтобы нас не объявили зачинщиками, мы рекомендовали дворянам, державшим нашу сторону, не обнажать первыми сабли и никого не задевать, пока не ранят кого-нибудь из наших. Нас поддерживало более тысячи дворян; наших противников — немного меньше, но неравенство это полностью компенсировалось наличием в их рядах военных. Воевода Смоленска вступил в собор, предшествуемый целой ватагой конвойных, с покрытой головой и рукой на рукояти сабли — его кузен Сапега, принадлежавший к нашему лагерю, тщетно пытался указать ему на незаконность и неприличие его поведения. Несколько сот драгун и солдат других частей, подчинённых генералу Потоцкому, были по приказу воеводы Смоленска и старосты Освенцима Малаховского выстроены возле собора и готовы по первому зову туда ворваться.
Обер-камергер, мой брат, уселся на первой молитвенной скамье между старостами из Тломача и из Освенцима — ниже станет понятно, для чего он это сделал. Один из наших друзей по имени Глинка обратился к собравшейся публике и заявил во всеуслышание, что он поражён и скандализирован тем, что воинские части, в нарушение закона 1717 года, принимают столь необычным образом участие в возрождении трибунала. Староста Освенцима промямлил что-то в ответ — то был лишь набор слов, ибо факты свидетельствовали против говорившего.
Некоторое время спустя, несколько дворян, наскучив ждать начала церемонии, отправились в ризницу, чтобы разыскать стол, у которого депутаты должны были приносить присягу. Появление этого привычного объекта ежегодного внимания публики, вызвало всеобщее стремление приблизиться к нему, хотя руководство обеих сторон приказа ещё не отдавало. Поднявшийся шум дезориентировал командира конвойных воеводы Смоленска. Он подал сигнал, высоко подняв свою шапку, и конвойные, с саблями наголо, тут же ринулись вперёд. Многие дворяне нашей партии, не имея какого-либо заранее обусловленного пароля или условного знака, не слыша приказа сражаться, не зная своих сил, тут же покинули собор.
Некто Чарнецкий, головорез, креатура Потоцких, решил, что настал момент выполнить то, что было ему поручено. С саблей в руке, он подошёл вплотную к обер-камергеру и бросил ему в лицо:
— Вы убили воеводу Люблина, вы хотите помешать пану Потоцкому стать маршалком трибунала, вы претендуете тут на главную роль — сейчас мы вам покажем, кто здесь хозяин!
Нечто в том же роде выкрикнул Коморовский, шталмейстер супруги кастеляна Каминского (и сестры старосты Тломача), находившийся в нескольких шагах от обер-камергера, а его брат, артиллерийский офицер, перешагнув через несколько скамей, очутился непосредственно за спиной у обер-камергера — с наполовину вынутой уже из ножен саблей.
