— Не угодно ли вашей милости дать мне совет?

— Не спрашивайте его у меня, дорогой Казанова... Лучше всего для вас — следовать собственному вдохновению...

Сказано было достаточно ясно.

Вот на что я решился. Убить Браницкого или вынудить его убить меня — если он примет мой вызов. В противном случае, заколоть его кинжалом, рискуя потерять голову на эшафоте.

На рассвете следующего дня я направил ему записку такого содержания:

«Вчера ваше сиятельство оскорбили меня. Не ведая, по какой причине вы это сделали, я вынужден предположить, что ваше сиятельство меня ненавидит — вот почему я отдаю себя в ваше распоряжение. Благоволите, господин граф, заехать за мной в вашем экипаже. Чтобы покончить с этим делом, я выражаю готовность последовать за вами в место, где моя смерть не сможет быть, согласно законам страны, расценена как убийство, и где мне будет дозволено, если судьба окажется ко мне благосклонной, убить ваше сиятельство, не нарушая тех же законов.

Настоящее предложение должно доказать вашему сиятельству, сколько высокого мнения я о вашем благородстве и о прямодушии вашего характера».

Час спустя, мною был получен ответ:

«Я принимаю ваше предложение. Благоволите указать время, когда я наверное вас застану. Выберите оружие, и кончим всё, как можно скорее».

Восхищённый успехом моего начинания, я направил Браницкому данные о длине моей шпаги, — около трёх футов, — и сообщил, что жду его завтра в шесть утра.

Каково же было моё удивление, когда ещё час спустя после достижения договорённости, Браницкий вошёл ко мне в комнату. Своих людей он оставил за дверью, закрыв её за собой на задвижку, а сам присел ко мне на кровать — я не вставал ещё, будучи занят писаниной.

Поведение графа показалось мне странным, и я, не осведомляясь о цели его визита, вооружился карманными пистолетами.

— Я не собираюсь убивать вас в постели, — сказал Браницкий, — я приехал лишь для того, чтобы сообщить вам, что никогда не откладываю дуэль на завтра. Так что драться мы будем сегодня — или никогда.

— Сегодня невозможно, господин граф. Сегодня отправляется курьер, и я должен ещё кое-что закончить — для его величества.

— Закончите после дуэли. Или вы боитесь остаться на месте?.. Не тревожьтесь. Ну, а ежели придётся всё же... — так и оправдание готово: мертвецам нечего бояться упрёков.

— А моё завещание?

— У вас есть что завещать?.. Повторяю: не тревожьтесь. Для завещания у вас будет ещё лет пятьдесят.

— Но я никак в толк не возьму, почему ваше сиятельство отказывается перенести всё на завтра?

— Мило сказано!.. Неужели вы не понимаете, что дуэль, перенесённая на завтра, не состоится?.. Король прикажет нынче же арестовать нас.

— Так вы ему сообщили?

— Шутить изволите?!.. Нет, конечно. Я не из тех, кто сообщает, но я отлично знаю, как делаются дела в этой стране. Короче: я не хочу, чтобы ваш вызов пропал втуне, и готов дать вам удовлетворение. Но — сегодня или никогда.

— Пусть так, я согласен. Дуэль с вами слишком много для меня значит, чтобы я не пренебрёг ради неё всем, что может нам помешать... Будьте любезны заехать за мной после обеда.

— Я рассчитывал увезти вас немедленно.

— Не годится — мне необходимы мои силы.

— Прекрасно... Я-то всегда дерусь на голодный желудок, но у каждого — свой вкус... Да, а что имели вы в виду, сообщая мне длину вашей шпаги?.. С незнакомцами я дерусь исключительно на пистолетах.

— С незнакомцами?!.. Как это понять?!.. Десять человек в Варшаве подтвердят вам, что я — не наёмный убийца!.. Я не стану драться на пистолетах, у меня есть право выбора — и ваше письмо его подтверждает.

— Это верно, но вы слишком галантны, чтобы отказаться от пистолетов после того, как я их уже предложил... Хочу отметить, также, что пистолеты менее опасны. В большинстве случаев допускают промах...

— Но вы же не собираетесь ограничиться промахом?

— Если мы оба промажем, мы можем после этого палить сколько вам будет угодно.

— Хорошо, я готов доставить вам это жестокое удовольствие. Итак, вы захватите два пистолета, которые зарядят в моём присутствии, и я буду вправе выбрать. Если первые выстрелы не достигнут цели, мы станем драться на шпагах — до первой крови. Ничего больше, если это вас устраивает.

Граф жестом подтвердил своё согласие.

Я добавил ещё:

— Обещаете ли вы отвезти меня на место, где мне не придётся иметь дело с юстицией?

— Договорились... Обнимите меня, вы — молодчина... Теперь полнейшее молчание обо всём — и будьте здоровы до трёх часов.

После того, как он покинул меня, я запечатал бумаги короля в пакет и вызвал Кампиони, пользовавшегося полной моей доверенностью.

— Вот пакет, — сказал я ему. — Вы вернёте мне его вечером, если я ещё буду на этом свете. Если нет, вы передадите его королю... Вы без труда догадаетесь, в чём дело, но запомните: я никогда не прощу вам малейшей нескромности по этому поводу.

— Я понимаю, вы будете обесчещены, если я разину рот — обязательно же станут говорить, что это вы поручили мне сообщить о дуэли тем, кто может запретить её... Не беспокойтесь... Желаю вам только выбраться из этой передряги живым. Главное, не начните щадить вашего противника — благодушие может стоить вам жизни...

— Знаю, знаю... А теперь — за стол.

Я заказал обильный обед и послал к господину Шмидту за тонкими винами. Кампиони поддерживал мне компанию — но как человек, сильно чем-нибудь озабоченный. У меня же, кажется, никогда не было подобного аппетита: я оказал честь блюдам, я пил за четверых, но сохранил голову ясной.

В два часа с половиной я расположился у окна, чтобы видеть, когда подъедет камергер. Ждать пришлось недолго: ещё до трёх часов, его коляска остановилась у моих дверей. Запряжка состояла из шестёрки лошадей, ни больше, ни меньше, и ещё двух вели в поводу; за коляской следовали два гайдука.

Браницкого сопровождал адъютант и генерал в полной форме — то был его свидетель.

Я сел в коляску рядом с Браницким. Он обратил моё внимание на то, что мне может понадобиться чья-нибудь помощь. Я ответил, что у меня в услужении двое бедняг, которые выглядели бы жалобно на фоне его эскорта, и что, кроме того, я предпочитаю полностью на него положиться, ибо уверен, что ежели мне что-либо потребуется, недостатка в этом не будет.

Вместо ответа, он энергично пожал мне руку.

Место нашей встречи было, очевидно, определено заранее, ибо когда экипаж трогался, Браницкий ни слова не сказал своим людям. Я воздержался от расспросов на эту тему, но поскольку молчание затянулось, я счёл своим долгом его нарушить.

— Рассчитываете ли вы, сударь, провести нынешнее лето в Варшаве?

— Ещё вчера я именно так и предполагал сделать, но нынче — кто знает... Быть может, вы помешаете мне в этом.

— Я надеюсь, наше дело не затронет ваших намерений...

— Желаю того же и вам... Вы были военным, господин Казанова?

— Да, сударь... Осмелюсь спросить, почему вас это интересует?

— Просто так, чтобы продолжить беседу.

Прошло добрые четверть часа, прежде чем коляска остановилась у ворот парка. Мы поспешно вышли и направились в одну из грабовых аллей, в конце которой стояли скамья и стол из камня. Один из гайдуков положил на него пистолеты, фута по два длиной каждый, затем достал пороховницу и пули, зарядил пистолеты и вновь положил их, крест-накрест, на стол.

Как только Браницкий предложил мне выбрать один из пистолетов, генерал вскричал:

— Как, чёрт возьми, вы собираетесь драться?!

— Непременно, — ответил Браницкий.

— Здесь это невозможно! Вы же не покинули территорию магистрата!

— Ну, и что же с того?

— Это многое меняет — и я не буду вашим свидетелем!.. Вы обманули меня, граф, я возвращаюсь в замок!

— Я не задерживаю вас, генерал, но требую полной тайны. Я обязан дать сатисфакцию господину де Сейнгальт.

Тут генерал, повернувшись ко мне, повторил своё:

— Вы не можете здесь драться!