Глухой звук шагов от земли, короткие повизгивания детёнышей, трубный зов вожака. Всем телом каждый охотник ощущает движение стада. Знают точно: мамонтов столько, сколько пальцев на руках и ногах у двух людей. Уже могут сказать, сколько среди животных молодняка, кто из стариков хромает и как долго стадо в пути. Уже чувствуют запах свалявшейся шерсти… Ощущают тепло огромных тел… Пора!

Медленно и плавно вождь поднялся, окинул взглядом проходящих под обрывом мамонтов. Ещё миг…

— Уа-а-а-ах!

Дрогнув, стадо замерло. Вскочившие охотники подхватили пугающий кличь, заглушая вопль-визг вожака мамонтов. Совсем краткое время животные неуверенно топчутся на месте — достаточно, чтобы люди выбрали общую цель…

Свист дротиков, пущенных из копьеметалок. Слабые звуки ударов — и громкие, пронзительные вскрики, болезненные стоны раненных и придавленных в тесноте. Запах пролившейся крови… Он пьянит охотников, лишает воли беспомощную добычу. Сумятица. Ужас! Наконец, испуганное стадо вырывается из теснины на песчаный берег.

Не оглядываясь, мамонты устремляются за вожаком, а тот, призывно трубя, бежит, уводя их от опасности. И только старый самец, отягощённый грузом лет и весом исполинских бивней, истекая кровью оседает на тропе.

Приближаются загонщики — подростки и женщины с горящими факелами. Спускаются с обрыва охотники. Окружённый мамонт ещё стонет, ещё шевелится, пытаясь подняться. Но хобот бессильно падает в грязь из крови и мела, ноги подгибаются. Мутнеющие глаза едва различают приближающегося человека. Что блестит на его руке?

Резким ударом копья вождь пробил звериное горло.

Ликующие вопли подстегнули стадо. Похоже, оно не остановится до полудня, а люди… Люди принялись разделывать добычу. Теперь у племени есть мясо и жир в пищу, кости — строить жилище, выделывать оружие, а то и попросту жечь, как дрова. Полезны кишки, шерсть, сухожилия. Шкура — покрышка жилья или подошва обуви… А бивни?! Совсем недавно, на памяти дедов, они могли стать частью хижины, из них искусники вырезали копья и украшения. Но теперь!.. Скоро время торга, где Железные Люди с радостью выменяют у охотников добытые бивни на острые ножи, наконечники копий и, конечно же, весёлую Воду Духов!

В Султанапуре не без основания считали Лысого Бузурга ловкачом. Он первым среди туранских — да вообще всех! — купцов завёл меновую торговлю с племенами, кочевавшими в холодных степях. Кто бы мог подумать: бивни северных мамонтов оказались крупнее, а главное, обходились дешевле слоновой кости из Вендии тем более — далёкого Куша и Зембабве. И, что удивительно, никакой контрабанды!

Именно поэтому «рыбаки» и власти Султанапура до времени закрывали глаза на рейсы скоробогача. Вовремя оплаченная «защита» Братства, бакшиш портовой страже — никаких проблем! Но аппетиты понемногу разгорались и у бандитов, и властей, поэтому Бузург задумался о высоком покровителе. Светлейший Оздемир казался самым подходящим: родственник одной из жён султана Илдиза, наместник приграничных земель был, по слухам, не чужд как учёных занятий, так и тёмных делишек с главарями Братства. Пришедшего с письмом Оздемира то ли наёмника, то ли соглядатая Лысый принял со всем уважением, невзирая на молодость и варварскую наружность.

Высокий, весьма мускулистый, со шрамами на лице, освещённом дикими синими глазами — нет, посланник Светлейшего никак не располагал к себе пожилого купца с мешковатой фигурой. Подозрительные следы на запястьях рук, чёрная грива волос, да ещё этот меч с весьма потёртой кожей рукояти! Впрочем, Бузург тут же напустил на лицо улыбку, хлопком ладоней подзывая слугу с кувшином вина.

— Похоже, Светлейший чувствует к вам полное доверие, господин…, — он заглянул в письма, пожевал губами, — господин Конан?

Кивнув, посланник Оздемира выпил вино и сдержанно поблагодарил купца. Огляделся как бывалый моряк. Ещё раз кивнул — видимо, в ответ на собственные мысли — и, уверенно взойдя на борт, устроился рядом с кормчим.

Весь следующий путь молодой варвар проводил, лениво наблюдая за действиями команды корабля и вяло уклоняясь от расспросов Лысого Бузурга. Оживился только после того, как судно, оставив за кормой Шандарат, где он успел побывать лет пять назад, вошло в устье могучей реки. Плыть против течения было не просто; Конан с интересом следил за распоряжениями кормчего и умелой, слаженной работой корабельщиков.

Глядя на низкие берега под неприветливым небом, Конан вновь и вновь дивился прихотливой воле Богов. Всего месяц, как он изнывал от зноя в пустыне между Вендией и Тураном — и вот, пожалуйста! Северное побережье Вилайета такая же пустошь, как и южная, однако весну в этих краях нельзя назвать тёплой. Бескрайняя степь, побуревшая за зиму, едва-едва освободилась от снега. Впрочем, погода напоминала привычную с детства киммерийскую.

«Если похожи берега, будут ли отличаться люди?» — что-то подобное Конан слыхал от книжных мудрецов, но то же говорили и опытные мореходы. Впрочем, и сам он не раз убеждался в сходстве законов и порядков «культурных» народов Юга, не в пример варварским обычаям Севера. В этом суровом краю следовало ожидать встречи с крепкими людьми. Нет, здесь не выйдет лёгкой прогулки! Видно, поручение Светлейшего было с подвохом… Как он тогда сказал? «Привезите мне Серебряную Амфисбену, мой друг, и вы станете единственным „рыбаком“ Султанапура! Вместе мы приведём торговлю в порядок, даю слово…»

Тогда контрабандист и правитель пожали руки, но сомнения росли с каждым днём пути. Что же это за Амфисбена, пропавшая из кельи знаменитого алхимика Рамиля? Существо? Магический талисман, амулет? Связано ли с ним проклятие, или это только символ власти, как утверждал Оздемир? Как оно оказалось у северных дикарей? Ответов не было. Единственное, что удалось понять из обмолвок Лысого Бузурга — предводитель охотников на мамонтов всегда носит на левой руке серебряный браслет, украшенный головами змей.

— Что ж, если за эту штуку можно получить власть над ночным и дневным Султанапуром, надо её добыть!

Место для ежегодного торга с дикими Бузург выбрал давно, ещё во второе плавание. С тех пор стрелка в среднем течении Большой реки стала настоящей факторией: поперёк узкого полуострова корабельщики выкопали ров, невысокий вал утыкали рёбрами и осколками трубчатых костей шерстистых великанов. Осталось место для склада-навеса над товарами, и невысокого помоста на сваях, где немедленно установили шатёр.

— Частокол и башня, конечно, лучше, — купец усмехнулся в ответ на вопрос Конана, — да где же здесь дерево взять? Ни леса, ни камней. Огородились чем смогли.

Он спохватился:

— Так-то дикари нас не обижают. Построили на всякий случай. Уж очень они до вина падкие, а пьяным, понятно, и воробей на орла кинется! Что уж говорить про таких молодцов… — Бузург почесал нос, и закончил неожиданно: — Жалко будет, если сюда работорговцы доберутся!

Через два дня Конан осмотрелся, и признал правоту купца. Высокие, крепкие охотники вели себя дружелюбно. Торг, а точнее, обмен пушнины и бивней на металлические изделия, даже немного напоминал ритуал неизвестного культа. Праздничные наряды из лучших мехов и тонко выделанных шкур, украшенные привозными бусами и яркими лоскутами; утреннее приветствие солнцу и его вечерние проводы — с песнями и танцами; заведённый порядок представления товаров и обход гостевых палаток; ночные угощения со славословиями в честь собравшихся… Это было красиво!

Совершившие обмен охотники уходили не сразу. Видимо, кроме железных копий, топоров и бронзовых стрел — или даже выпивки! — их привлекала само скопище возбуждённых людей, общение и удовольствия, такие редкие в их обыденной жизни. Понемногу торгующие входили в раж. Появилась палатка для азартных игр, вроде костей или «козырной палочки». В другой обосновались доступные женщины… Бузург ругался, но ничего не мог поделать с корабельщиками, то и дело бегавшими к «друзьям по прошлогоднему торгу» с вином и безделушками. К счастью, до драк дело не доходило, и всё больше отборных бивней и ценных шкурок обретали место в обширном трюме.