Пархавиэль с отвращением поморщился при виде скопления отсыревших кожаных курток с прогнившими ремешками, ржавых кольчуг с дырами размером с кулак, мечей, топоров, алебард и прочего мусора, который когда-то давным-давно, лет двадцать, а может, и более назад можно было назвать оружием. Флейта выругалась, как пьяная портовая девка, а более сдержанный в проявлении эмоций Артур протяжно присвистнул и протер ладонью мокрую лысину, на которую с неба уже успел упасть не один десяток мелких снежинок – первых вестниц необычайно рано наступившей в этом году зимы.
– Только не ной, что мы обречены! – обратился Пархавиэль к Флейте, уже открывшей рот, чтобы что-то сказать.
– Зря я не осталась в Баркате, – прошептала девушка и, не в силах больше смотреть на добрую тонну проржавевшего металла, уселась на ступени какой-то хозяйственной постройки, судя по исходившему изнутри запаху свежих опилок, столярной мастерской.
Пархавиэль с Артуром подошли ближе к куче не охраняемого никем «добра» и, присев на корточки, стали пристально всматриваться в замысловатую композицию испорченного металла. Желание найти хоть что-то, что можно было на себя надеть и чем можно было пользоваться хотя бы как дубиной, оказалось сильнее брезгливости.
– Бесполезно, – подытожил Пархавиэль, поднимаясь в полный рост. – И как только слуги Совера таким барахлом воюют?
– А они и не воюют, у них свое оружие имеется, – кивнул Артур в сторону расположившегося неподалеку от ворот отряда из дюжины бойцов. – Видимо, господин граф решил над нами издевнуться.
– А мне мыслится, что Соверу до нас вообще дела нет: сам не зашел, какого-то прихвостня прислал. – Зингершульцо в отличие от более почитавших дворянские титулы товарищей упорно не хотел называть хозяина замка графом. Сказывалась старая привычка упрощать обращения к командирам и сокращать длинные гномьи имена до трех-четырех первых букв.
Пархавиэль оставил Артура у ворот и подошел ближе к группе наемников. Его никто не отгонял, не шпынял, даже не обращал внимания на присутствие рядом низкорослого чужака. Трое солдат затачивали мечи, четверо играли в карты, с досадой взирая на пустые фляги, а остальные спали, закутавшись в теплые плащи и свернувшись на земле огромными кожано-стальными калачиками. Только командир отряда, рослый бородатый наемник со шрамом на лбу бегал по двору и что-то оговаривал со старшими бойцами других отрядов.
Постояв минут пять, гном понял несколько вещей: во-первых, до них никому не было дела, и когда начнется бой, они будут сами по себе, неприкаянными и только мешающимися под ногами; во-вторых, оружие и доспехи у наемников были в полном порядке, а в-третьих, и это самое печальное, делиться припасами с ними никто не собирался.
– Зря мы погеройствовать решились, – проворчал Пархавиэль, то ли разговаривая сам с собой, то ли обращаясь к подошедшему сзади Артуру. – И чего нам только, дуракам, наверху не хватало? Тепло, уютно, жратвы полно.
– Завидуешь Нивелу?
Несмотря на желание паренька присоединиться к сумасбродной компании, взрослые не взяли с собой рвущегося в бой подростка. Применив грубую силу, его заперли наверху: у камина и среди многоярусных стеллажей с мудрыми книгами.
– Думаю, где оружием разжиться, – возразил гном, нисколько не обидевшись на подобную постановку вопроса. – С голыми руками в бой идти неохота.
– Да, твои кулачищи покрепче кувалды бьют, – усмехнулся Артур, но, осекшись под строгим взглядом, решил пока больше не шутить и не усугублять имеющиеся между ним и гномом разногласия. – А если серьезно, то это только сейчас все так невообразимо сложно, ножичка охотничьего не достать, не то что настоящего меча. Ты погоди немного, как только заварушка начнется, на стену сразу не лезь! Враг еще до рва не доберется, а оружия под ногами сколько угодно валяться будет, что сердцу любо выбирай!
– Знаю, – ответил гном, продолжая оценивающим взглядом осматривать высокие стены, башни и крепкие фигуры отдыхавших защитников.
– И вот что еще, – немного подумав, добавил Артур. – Ты меня не любишь, мне тоже к тебе особыми чувствами пылать нечего, но в бою давай-ка ближе друг к другу держаться, все-таки какое-то подобие отряда получится. Не думай, в спину не ударю, наоборот…
– Знаю, – так же скупо и односложно ответил гном и отошел к казарменному бараку, давая понять, что не стоит рассусоливать то, что и так понятно.
Флейта вдруг поняла: что-то произошло, притом поняла она это благодаря не хваленой женской интуиции, а тому случайному факту, что во время упорной борьбы с внутренним «я» и одолевающими ее страхами рассматривала не как обычно заостренные носки сапог, а дежуривших на стенах лучников. Спокойствие солдат мгновенно сменилось суетой, напряженное ожидание решительными и, как всегда, запоздалыми действиями. Маленькие человеческие фигурки заметались по стене и быстро побежали в сторону башен. В следующий миг раздался грозный рык огромного зверя, землю сотряс удар. Все, даже те из наемников, что находились от крепостной стены на расстоянии в несколько десятков шагов, причудливо взмахнули руками и согнули колени, пытаясь удержать равновесие. Стена взорвалась, два зубца мгновенно превратились в фонтан взмывших в небо осколков, каменный дождь оросил землю, и лишь по чистой случайности пострадало не более десяти человек, притом восемь из них были всего лишь ранены.
По толпе мечущихся в поисках укрытия людей пролетели два слова: «обстрел» и «требушет». Не сведущая в тонкостях осадного дела Флейта, конечно же, знала только первое, но поняла, что не стоит сидеть на открытом пространстве, тем более что огромный камень, вдруг прилетевший из-за стены, упал совсем рядом и, разрывая барабанные перепонки оглушительным воем, разметал в мелкую щепу довольно крепкий с виду деревянный сарай. В воздух взмыли обломки и барахтающие конечностями человеческие тела, беспомощные и непрочные, как тряпичные куклы.
– Сюда, дуреха, сюда, живее! – прокричала высунувшаяся из-за двери часовни голова в шлеме.
Бежавшая к птичнику Флейта, не снижая темпа, развернулась на ходу на девяносто градусов и быстро понеслась к кричавшему ей наемнику. Часовня находилась шагов на десять дальше, но зато ее стены были каменными, добротными, способными смягчить страшный удар и сулящими призрачный шанс выжить даже после прямого попадания.
Когда начался обстрел, Зингершульцо юркнул в пустой барак казармы и залез под кровать. Массивные доски пола ходили ходуном, а гвозди длиною в указательный палец подпрыгивали и с каждым новым толчком выходили на сантиметр-два из дыр. Снаружи слышались вопли, стоны и жуткое гудение, от которого можно было и оглохнуть, и сойти с ума. Пархавиэль крепко сжал уши ладонями и зажмурил глаза. «Если уж суждено погибнуть, так сразу, не мучаясь», – успокаивал себя гном, старавшийся в этот миг не думать ни о чем и неизвестно зачем принявшийся орать похабные махаканские песни из далекой караванной жизни.
Четвертый по счету толчок был особенно сильным, Пархавиэля подбросило вместе с кроватью вверх, а затем ударило об пол. Сквозь плотно прижатые пальцы в уши пробрались треск, хруст и чудовищный грохот. Стало нечем дышать, гном вдруг оказался в облаке поднявшейся пыли. Вокруг была темнота, Зингершульцо даже усомнился, открыл ли он глаза или только хотел, но не решился. Дубовые перекрытия и ножки кровати трещали, едва выдерживая тяжесть свалившихся на нее обломков. Не дождавшись, пока пол прекратил сотрясаться, гном заработал руками, стараясь как можно быстрее попасть наружу. Мысль, что кровать в конце концов сломается и весь этот хлам, под которым он оказался, повалится ему на хребет, придавала сил и не оставляла в голове места для сомнений. Только оказавшись наверху завала, Пархавиэль успокоился и оборвал на полуслове нескончаемую, многокуплетную и очень пошлую песенку про похождения человеческой красотки в подземельях Махакана.
От барака осталась лишь входная дверь, скрипя болтавшаяся на устоявшем косяке. Над грудами бесформенных обломков стояла и не хотела оседать пыль. Обливаясь слезами, чихая, царапаясь об острые края поломанных досок и не обращая внимания на все еще продолжавшиеся толчки, Пархавиэль стал выбираться из царства мусора, возникшего на месте вполне уютной казармы. За несколько минут обстрела площадка перед воротами замка изменилась до неузнаваемости. Обломки камней и досок, изуродованные трупы, конская упряжь, оружие и многое-многое другое были как будто хорошо перемешаны в огромном котле и высыпаны на землю неровным слоем. В главном строении замка зиял огромный проем, крепостная стена местами стала намного ниже, справа от ворот не хватало башни. Картина разрушений напомнила Пархавиэлю прежние, к счастью, давно уже ушедшие, кошмарные сны, когда на его глазах рушились и уходили под землю Целые гномьи города. Только сны были всего лишь снами, а замок Гифор рушился наяву.