— Наверное, будет лучше, если я сам разберусь с этим парнем, — говорит Гаррисон, кивая на Кольта. — Не особо люблю женский пол.

О. Он из таких.

Меня немного утешает знание того, что Гаррисон еще не знает, кто такой Кольт, и я обожаю те маленькие мурашки, которые пробегают по коже, когда они осознают это. Это забавляет каждый божий раз.

— Гаррисон, — говорит Гаррисон, снова протягивая руку.

Кольт крепко пожимает ее.

— Кольт Харланд. — Улыбка Гаррисона исчезает, и Кольт смотрит на меня. — Дело было в холодных руках, верно?

— В них.

Взгляд Гаррисона едва успевает метнуться к моему, как его кровь и мозги окрашивают заднюю часть грузовика. Я делаю шаг назад от этой грязной сцены, пока остальных его людей убирают точными, скоординированными выстрелами.

Грязно, но иногда это неизбежно.

— У нас почти был идеальный день.

Льюис убирает оружие в кобуру.

— Три из четырех — тоже неплохо. — Он указывает на Кольта и меня. — Только не вздумайте, черт возьми, запеть.

Мы оба хмуримся.

— Ты проверял, как я? — спрашиваю я Кольта, пока тела перетаскивают, а коробки разгружают.

— Я собирался спросить, не хочешь ли ты, чтобы я сводил тебя на поздний обед, — говорит он, протягивая руку, чтобы поправить мой шарф. — У тебя нос покраснел.

— Потому что жутко холодно, — хнычу я. — Когда уже потеплеет?

— Это еще ничего. Подожди до Нового года. Так что… обед?

Кольт

— Не считая лже-Гаррисона, как прошла остальная часть утра? — спрашиваю я, пока Денвер устраивается поудобнее в кресле рядом со мной. Обеденный час пик уже прошел, поэтому, если не считать разговоров нескольких человек в дальнем конце зала и тихой музыки, в ресторане тихо.

— Все хорошо, — говорит она. — В общем-то, так же, как дома. Правда, Льюис считает, что это веселее.

Льюис сидит за другим столиком с Чарли, гогоча над какой-то историей, которую тот рассказывает, и мне страшно даже представить, какой именно.

— Ты считаешь, что это весело? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Это... нормально. — Она встречается со мной взглядом. — Это еще одна попытка заставить меня остаться?

— Возможно.

Ее щеки вспыхивают, когда она улыбается.

— Я решу, когда буду готова.

Мне не следует давить. Я это знаю. Несмотря на ее брак, ее жизнь в Сан-Франциско. Она выросла там, это все, что она знает, и хотя ее родители отсюда, она не знает этого города. Но черт, я хочу, чтобы она осталась. Мне нравится, что она здесь. Мне нравится знать, что я могу зайти к Финну, и она там. Мне нравится знать, что я могу пригласить ее на обед, когда захочу.

Здесь ей тоже безопаснее. Паук подозрительно притих с тех пор, как попытался ее забрать. Его нигде не видели, и это заставляет меня нервничать. Он ни за что не отпустит убийство сына. Он выжидает, что-то замышляет.

— Сегодня я получила новости о Тео, — говорит она. — Он в безопасности. Ходил в парк.

— Ты все еще уверена, что не хочешь бороться за опеку? — спрашиваю я. — Мы могли бы что-нибудь придумать.

Она качает головой.

— Он счастлив. А она... она кажется хорошей мамой. Я не могу лишить его этого. Кстати, как ты? Куда ты уезжал? — спрашивает она, переключаясь на свою более светлую сторону, что у нее получается слишком легко. Интересно, сколько эмоций она подавила, чтобы другим было комфортно— чтобы Рейнджеру было комфортно.

— Заключал сделки со страшными людьми, — говорю я, изучая меню. — Но хочешь знать самую страшную вещь, которая со мной случилась? Я сегодня забирал Холли с дня рождения, и она сказала мне, что у нее есть парень. Ей шесть. Шесть!

— Почти семь, — поправляет Денвер. На стол ставят корзинку с хлебом, и она бросает меню, выбирая кусочек. Она удивительно спокойна после новости, которая заставила меня чуть было не притормозить и не заорать в руль. — И что ты сказал, когда она тебе рассказала?

— Я попросил его имя и номер социального страхования.

Денвер хихикает.

— У шестилеток вообще есть номера социального страхования?

— У Скотта должен быть. Скотт звучит подозрительно. Нам стоит держать ее подальше от него. Изолировать от любых Скоттов в округе.

Она смотрит на меня, ее глаза сияют.

— Мой отец так же разбирался с моими парнями, — она кладет кусочек хлеба в рот. — Посмотри, во что превратилась моя личная жизнь.

— Нам стоит познакомиться со Скоттом, — решаю я, и она начинает смеяться. — Принять его в семью. Теперь он один из нас. — Она ухмыляется, и я тоже. — Мне нравится заставлять тебя смеяться.

— Мне нравится, что ты заставляешь меня смеяться, — говорит она. — Но мне еще нужно поесть, так что давай сделаем заказ, пока эта корзинка с хлебом не испортила мне аппетит.

Мы заказываем, едим, разговариваем. Разговор течет легко, как и всегда, и Денвер заставляет меня смеяться над вещами, по которым я скучал.

— Холли сказала еще кое-что интересное, — говорю я, когда тарелки убирают. Денвер издает заинтригованное мычание. — Она спросила, не моя ли ты девушка.

Ее улыбка делает прекрасные, жестокие вещи с моим сердцем. Она подпирает подбородок рукой.

— Правда? И что ты ей ответил?

— Что ты моя подруга и девушка. Тогда она закатила глаза и спросила, не та ли ты девушка, за руку с которой я хожу.

Денвер смеется, ее щеки розовеют, легкий румянец поднимается к горлу.

— Это самое милое, что я когда-либо слышала. Она расстроилась из-за твоего ответа?

— Она просто пожала плечами, — говорю я и кладу руку на стол ладонью вверх. — Давай снова притворимся?

Денвер переводит взгляд со стола на меня, не в силах сдержать улыбку, и кладет свою руку на мою. Ее кожа мягкая, теплая, и я знаю: если я поцелую ее костяшки, она будет пахнуть ванильным лосьоном для тела, но я удерживаюсь. Вместо этого я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, а затем переворачиваю ее, кончиками пальцев очерчивая ладонь. Такой ограниченный контакт не должен заставлять мое сердце подпрыгивать к горлу, а член — твердеть, но есть что-то интимное в том, чтобы разделить такой нежный момент с женщиной, обладающей столь уникальной силой. Все наши моменты наедине полны такой же искрящейся энергии, словно оголенные провода у наших ног.

Я поднимаю ее руку, прижимаясь губами к ладони, и она делает короткий вдох.

— Кажется, мне нравится держаться с тобой за руки.

— Тогда нам стоит делать это чаще, — говорю я. — Пока мы притворяемся, разумеется.

Она сглатывает, ее улыбка гаснет.

— Верно. Притворяемся. Кольт Харланд и Денвер ДеЛука.

Я улыбаюсь, но это кажется натянутым, потому что я не хочу, черт возьми, притворяться. Я хочу уложить ее на этот стол и взять. Я хочу, чтобы каждый ублюдок в этом заведении знал, что она моя, чтобы слышал ее стоны и мое имя, слетающее с ее губ.

— Нам пора просить счет, — выдыхает Денвер, привлекая внимание официантки. Я неохотно отпускаю ее руку. Она достает кредитную карту, но я выхватываю ее из ее руки и прячу в карман, прежде чем она успевает положить ее на стол.

— Тебе это не нужно, — говорю я, доставая свою карту.

Она фыркает.

— Я могу сама заплатить за свою еду, Кольт.

— Денвер, ты можешь быть независимой сколько хочешь и когда хочешь, но когда ты со мной, единственная кредитная карта, которую я хочу видеть у тебя в руке, — это моя.

Румянец снова расползается по ее горлу, ярче, чем раньше, и она запинается, но я почти уверен, что она назвала меня нахальным ублюдком. Когда мы выходим из ресторана, она все еще не оставила эту тему.

— А если ты забудешь свою карту? Что тогда? — бросает она вызов, когда мы стоим перед входом, ожидая машину.

— Это моя территория, Денвер. Я плачу за обед, потому что хочу этого, а не потому, что обязан.

Она хмурится, между бровей появляется складка, когда она явно пытается продолжить спор, который проигрывает. — Ладно, тогда я пойду по магазинам с твоей картой. Ты об этом пожалеешь.