— Поехали. Домой.

— Скажи пожалуйста.

Он сжимает челюсти.

— Пожалуйста, маленькая птичка.

Денвер рассматривает его лицо с относительным безразличием. Словно он — беззубая змея, а она — та, кто вырвала у него яд. Она делает шаг вперед, и я напрягаюсь. Машина близко. Он мог бы схватить ее, утащить, и мое сердце колотится при мысли, что он может сделать именно это.

Но Денвер не кажется испуганной. Она протягивает руку и проводит кончиком пальца по его челюсти.

— Помнишь день нашей свадьбы? Ты выглядел точно так же, — тихо говорит она. — Ты и тогда мне лгал. О завещании моего отца. О женщинах, с которыми спал Уайатт. Ты лгал обо всем. — Мое дыхание становится все труднее контролировать, чем больше я слышу. — Ты был так зол на меня.

Рейнджер проводит руками вверх по ее бедрам и нежно сжимает их.

— Но мы прошли через это.

— Прошли, правда? — она улыбается. — Ты простил меня за то, что я забрала у тебя сына.

Он кивает.

— Простил.

— А могу ли я простить тебя за то же самое?

Мужчины делают две вещи, когда испытывают настоящий страх.

Некоторые бьются в конвульсиях, кричат, умоляют и плачут. Их тела превращаются в дергающуюся массу из слез, мочи и пота.

Некоторые замирают окончательно. Страх заключен в их коже, крик застрял и потерялся в горле, странное принятие, которое кажется почти мирным.

Рейнджер Люкс делает второе.

Его голос дрожит.

— Денвер...

— Я скажу тебе кое-что, что ты когда-то сказал мне, любовь моя, — говорит она, и голос ее все еще пугающе спокоен. — Я единственный человек, оставшийся в этом мире, который любит тебя. Помнишь, ты говорил мне это? — Рейнджер молчит, его дыхание сбивчиво. — Я единственное, что ты любишь больше самого себя, верно? Я причина твоего существования. Та самая причина, по которой ты ненавидишь себя меньше, чем следовало бы. И ты теряешь меня. — Он качает головой, губы приоткрыты, глаза расширены. — И ты можешь винить обстоятельства, или одержимость, или Уайатта, или Итана, или кого угодно еще, но это ничья вина, кроме твоей. И я надеюсь, что это будет съедать тебя изнутри. Я надеюсь, что это чертово чувство будет гноиться в твоей груди, пока ты не зачахнешь и не сдохнешь.

Она сбрасывает его руки со своей талии, и он позволяет ей это сделать. Она отворачивается от него, а Рейнджер продолжает качать головой, словно не может осознать происходящее.

— Я позаботился о том, чтобы он попал в хорошую семью, — говорит он, и Денвер останавливается. — Я постоянно проверял, как он. Он был счастлив. Я сделал все, чтобы он был счастлив. И ты знаешь, что никогда бы не ушла от Уайатта, если бы оставила его ребенка. — Дыхание Рейнджера прерывается, но он продолжает, дурак, полный решимости вырыть себе могилу. — Ты простила бы ему что угодно, если бы у тебя был его сын.

Она снова поворачивается к нему.

— Ты хочешь сказать, что я никогда не позволила бы тебе манипулировать мной, чтобы заставить его убить.

— Ты взяла этот пистолет по своей собственной чертовой воле, Денвер. Я был бы не прочь сделать это сам.

— Ты никогда не будешь удовлетворен! — кричит она. Этот звук разносится по улице, словно кнут теней, хлещущий по освещенной солнцем дорожке, тьма, страх и горе, сжатые в четыре слова. — Ты просил меня бросить Итана. Я бросила. Ты просил меня выйти за тебя замуж. Я вышла. Ты сказал мне стать ДеЛюкс. — Она бьет себя в грудь. — Я, черт возьми, стала. Но этого было недостаточно, правда? Ты создал эту иллюзию, в которой я идеальная женщина, потому что я просто прогибаюсь, ломаюсь и дроблю свои чертовы кости, принимая ту форму, которую ты хочешь от меня видеть! И я больше не могу, Рейнджер. Я не могу быть твоей чертовой куклой!

— Ты не... — Он запинается. Рейнджер Люкс, черт возьми, запинается на словах. — Я люблю тебя.

Она качает головой, ее взгляд проносится мимо гнева и погружается в истощение.

— Ты не любишь меня. Ты запер меня в коробке и назвал это выбором. У меня никогда не было выбора. У меня не было ничего, кроме тебя, и я приняла это, хотя должна была дать отпор. — Она пристально смотрит на него. — Я выбрала тебя, а не Итана. Я выбрала тебя, отказавшись от счастья, которое ты называл осколками. Хочешь знать, что я выбираю сейчас? — Тот огонь внутри нее снова разгорается, пламя поднимается выше, горя в глубокой стали ее глаз. Моя гордость, мое восхищение вспыхивают вместе с ним. — Я выбираю семью, которая не выбрала тебя.

И я в реальном времени наблюдаю, как Рейнджер Люкс, самый влиятельный человек на Западном побережье, остается стоять на коленях и позволяет своей жене уйти.

Я вынимаю обойму из пистолета и патрон из патронника, убираю и то и другое в карман, прежде чем швырнуть бесполезное оружие к коленям Рейнджера. Я направляюсь к дому, куда уже скрылась Денвер.

— Она простит меня, — говорит Рейнджер. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, он смотрит прямо на меня, и в его выражении лица или тоне нет ни тени сомнения. — Ей нужно время, но она вернется ко мне. Она всегда возвращается.

Я качаю головой, мой смех — скорее вздох недоверия.

— Не в этот раз. И Рейнджер? В следующий раз, когда ты хотя бы подумаешь о том, чтобы забрать ее, причинить ей боль, подойти к ней ближе, чем на пару метров, я хочу, чтобы ты помнил, кто стоит за ее спиной. — Его челюсти напрягаются. — У тебя есть час, чтобы убраться к черту из моего города.

Денвер

Позади меня, футах в десяти, бежит человек, а как только я пройду следующие ворота, другой будет притворяться, что говорит по телефону. Чем дальше я бегу, тем больше вижу людей: кто-то бросает на меня случайные взгляды, другие наблюдают за пешеходами, от которых я уворачиваюсь, и за велосипедистами, проносящимися мимо Льюиса и меня.

Эти люди — от Макьюэнов и Харландов. Они меня защищают.

Прошло три недели с тех пор, как я проснулась в доме Макьюэнов, и мне сказали, что я могу остаться. Три недели тревоги о том, что предпримет Рейнджер — а он предпринял немало, — но даже это меркнет по сравнению с чувством, когда ты находишься в доме, наполненном разговорами, людьми, домашней едой и смехом.

Каждый день я просыпаюсь от запаха кофе и смеха Хелены над шутками Финна, которые она, должно быть, слышала уже тысячу раз. Выходные наполнены звуком крошечных шагов Холли, когда она проносится по дому, чтобы увидеть меня, показывая браслеты, которые она сделала, и рисунки. Вечера — это Ронан, Финн и я, обсуждающие работу. Они согласились продать землю Самуэлю и мне, чтобы мы открыли казино.

Потому что я не вернусь.

Я не знаю, какой у меня план. Я не знаю, куда иду и что собираюсь делать, но я знаю, что мой брак окончен. Это темное, извращенное нечто, что обвивалось вокруг моего сердца с момента встречи с Рейнджером Люксом, умирает.

Нет… оно мертво.

В прошлом я прощала ему так много. Я позволяла своему сердцу разбиваться снова и снова во имя того, что считала любовью. Я верила, что, несмотря на ужасные вещи, которые он совершал, я могла закрыть на них глаза, потому что он делал их из-за потребности защитить меня. Теперь я понимаю, что он не обеспечивал мою безопасность. Он просто удерживал меня рядом.

Не уверена, что оправлюсь от такого предательства, но нахождение в окружении такой любви помогло мне встать, одеться и не развалиться на части. Финн мягко предложил мне помочь ему с работой, и я согласилась. В тяжелые дни мы с Хеленой проводим время на диване за просмотром фильмов, или она рассказывает мне истории. Иногда мы уходим на долгие прогулки и не говорим ни слова.

А в те дни, когда тьма, кажется, душит и растет в моем сердце, я лежу в постели и плачу, и есть только один человек, которому я позволяю видеть, как я ломаюсь.

Он лежит рядом со мной, ничего не говоря, обнимая меня, пока я скорблю о том, кого, как оказалось, я вовсе не теряла. Он — тихая сила, когда я разбиваюсь. Он — мой свет в гавани, когда море грозит поглотить меня, а я почти готова позволить ему это сделать.