— Где он?

— В Австралии, — говорит она. — Там я буду в безопасности. Я смогу быть нормальным человеком. Как мы и говорили. Никакого оружия, никаких убийств, никакой необходимости постоянно оглядываться.

Сердце сжимается.

— Австралия далеко.

— Я знаю.

— Я буду скучать.

Она вцепляется в мою куртку.

— Я тоже это знаю.

Я пытаюсь утешить себя тем, что, возможно, я не теряю всё, потому что это никогда не могло перерасти в нечто большее. Даже если бы Уайлдер всё не испортил, у нас с Денвер вряд ли бы что-то вышло, потому что, если только я не убью Рейнджера, он всегда будет рядом. Он никогда не позволит ей быть счастливой и будет бороться с нами на каждом шагу.

А она хочет выбраться из этой жизни. Не оглядываться и не переживать. И как бы я сам этого ни хотел, я никогда не смогу уйти. Я никогда не смогу оставить Холли.

Если бы только факты могли изменить чувства. Если бы только это время с ней не значило для меня чертовски много.

Я буду скучать по долгим разговорам, которые больше не прерываются чувством вины за то, что мы не должны быть друзьями. По тому, как загораются ее глаза, когда она рассказывает о своих родителях, истории о семье, которая у нее была и которую она так отчаянно хочет вернуть. По тому, как она едва досматривает фильм, не уснув. По тому, как она смеется над каждым комментарием Холли. По тому, как они сблизились — браслеты, которые они делают вместе, и пазлы, которые никогда не заканчивают. И еще... просто Денвер.

Кокосовый шампунь и недопитый кофе на тумбочке. Смех до фырканья над историями, которые я ей рассказываю о том, как рос с Тафом и Алистером. То, как она обнимает Холли. Родимое пятно на предплечье, которое Холли обводит, потому что оно почти в форме сердечка.

Прошли всего лишь недели, но я не уверен, на что будет похожа жизнь, если Денвер из нее исчезнет. Не то чтобы пустота, но и не совсем жизнь.

Но потом я улыбаюсь, и она тоже улыбается.

— Что?

Я качаю головой.

— Я просто думал обо всём. Как мы встретились, что мы делали... Я говорю с тобой о вещах, которые, как я думал, никогда не осмелюсь произнести вслух. С тобой моя голова становится менее... забитой. — Я убираю волосы с ее лица. — Думаю, ты, возможно, мой лучший друг.

Ее глаза блестят скорее от счастья, чем от слез.

— Думаю, ты, возможно, тоже мой лучший друг.

Мы вместе идем обратно к дому, и я наблюдаю издалека, как она говорит Финну и Хелене, что уезжает. Хелена умоляет ее остаться, и Финн, кажется, готов сделать то же самое, но они, как и я, знают, что так будет лучше.

Я должен уйти. Я прячусь в кабинете Финна, стою у окна и борюсь с облегчением от того, что Денвер выбирается отсюда, и опустошением от того, что она делает это не со мной.

— Мой отец не особо любил пространные речи, — говорит Финн от дверей. Он подходит к небольшому столику с напитками и наливает нам обоим виски. — Больше всего я слышал от него, когда люди напоминали ему, что Макьюэн — это не только ирландская, но и шотландская фамилия, и тогда он пускался в историю Макьюэнов. Он мог говорить об этом часами. — Он протягивает мне стакан. — А потом умерла мама, и он замкнулся еще больше. Мне было двенадцать, но даже я беспокоился за него и о том, что он будет делать без нее. Когда теряешь такого человека, это все равно что внезапно оказаться на корабле без парусов. Ну, ты понимаешь.

Понимаю. Потеря Кэлли ощущалась точно так же. Словно тебя выбросило в открытое море после того, как ты так долго знал, куда идешь и как доберешься до цели.

— Но он все равно вставал каждое утро. Работал, заботился о нас, пытался готовить. — Он улыбается, и я тоже. — Он был отцом, даже когда не знал, как им быть. Любил нас так, как умел. И хотя я понимал, что он заслуживает счастья, я был чертовски зол, когда он встретил другую. Мне было семнадцать, и я проклинал его на чем свет стоит в тот день, когда он привел Ану домой. Еще одна женщина в доме моей матери? Это казалось неправильным, понимаешь? — Он засовывает руку в карман и отпивает свой напиток. — Я спросил его, как он вообще может любить после того, как в его жизни была такая женщина, как моя мать. Знаешь, что он ответил?

— Что? — спрашиваю я тихим голосом.

— Он сказал, что сердца созданы для того, чтобы их разбивали. — Он смотрит на меня с той любовью, которую только отец может испытывать к сыну, и впервые с тех пор, как я узнал, кто он мне, я хочу произнести эти слова. — Сердца сильные. Они должны быть изранены. У них должны быть шрамы от людей, которых мы любили так отчаянно, что их потеря разрывала саму ту мышцу, которая поддерживает в нас жизнь. — Я с трудом сглатываю, когда он подходит ближе. — Полюбить снова — не преступление. Попроси ее остаться.

Я вынужден отвести взгляд.

— Я не могу. Это нечестно.

— Тогда поезжай с ней.

— И оставить Холли? Ты же знаешь, какой Уайлдер. Сейчас он в порядке, но что будет, когда кто-то другой его взбесит? — Я качаю головой и делаю глоток виски, стараясь заглотнуть вместе с ним и желание кричать от груза ответственности. — Я глава своей семьи, Финн. Я не могу просто так уйти.

— Мы все можем присмотреть за Уайлдером. — Он сжимает мое плечо, и я встречаюсь с ним взглядом. — Твое сердце уже давно не здесь, парень. Никто не осудит тебя, если ты уйдешь.

Он прав. Ронан и Финн могли бы держать моего брата в узде.

Но это не изменит того, как сильно я буду скучать по Холли. Точно так же, как Денвер не может остаться, я не могу уехать. Как бы сильно я ни хотел быть с ней, моя семья здесь. Моя жизнь здесь.

Я сказал Рейнджеру, что она заслуживает счастья, и это так.

С чистого листа она будет счастливее.

Он допивает свой напиток.

— И мы оба знаем, почему Рейнджер называет ее маленькой птичкой. Может, тут замешана еще и судьба.

Моя улыбка получается натянутой.

— Не думал, что ты в это веришь.

— Я верю во всё, что подталкивает человека к правильному выбору.

Денвер

Восемь дней. Вот сколько мне осталось. Я буду в Австралии до Рождества.

Так будет лучше. Странно уезжать, не взглянув на свой дом в последний раз. Я даже не могу передать управление своим бизнесом, потому что это может выдать Рейнджеру, что я уезжаю. Кольт говорит, что позаботится обо всем, пока не станет безопасно для продажи, так что все, что мне остается, — это наслаждаться временем.

Как я должна это делать, когда моя душа разбита, а единственный способ исцелить ее — остаться там, где я сейчас?

Я знаю себя. Я знаю, что никогда не смогу посмотреть Уайлдеру в глаза и почувствовать покой. Держаться за ненависть может меня убить, но вместо того, чтобы отпустить ее, я оставляю ее позади. Это лучшее, что я могу сделать сейчас.

Боже, как бы я хотела быть сильнее.

Я смотрю в потолок, мысли, возможности и желания — громкие и неизбежные — проносятся в голове. Мне нужно позвонить Акселю, как только документы будут готовы, и дать ему знать, что я буду на его свадьбе. Я снова смогу есть с'моры6 и строить вымышленные планы на будущее вместе с ним.

Так почему же я не испытываю большего восторга?

То, что у нас с Кольтом есть, не может продолжаться. Каждый день, час, минута, секунда, проведенные с ним, делают этот уход только сложнее, потому что чем дольше я с ним, тем больше он меня исцеляет. Трещины, оставленные действиями Рейнджера, медленно затягиваются благодаря Кольту, и я должна уйти, прежде чем стану зависимой от этого чувства... правильности, которое я испытываю рядом с ним.

Это чувство полной завершенности.

Финн и Хелена восприняли эту новость хорошо. Холли, скорее всего, расстроится. Ронан и Таф, вероятно, скажут, что я их бросаю, даже если в шутку. Все они — мои причины остаться.

Но первая, самая лучшая и самая главная причина, по которой я должна забыть свою ненависть к Уайлдеру, — это Кольт.

Мое прошлое — лишь тень того, каким могло бы быть мое будущее с ним.