Подобные мысли не дают мне покоя, когда речь заходит о Тео. Похож ли он на меня? Или на своего отца? Или у него есть черты моей мамы, моего папы?

— У тебя есть фотография Кэлли? — спрашиваю я.

Он кивает и оглядывается, наконец снимая рамку с приставного столика. Он протягивает ее мне, и у меня перехватывает дыхание. Это кадр с их свадьбы. Перед ними четырехъярусный свадебный торт, и Кэлли кормит Кольта кусочком. Она прекрасна: светло-каштановые волосы убраны назад и наполовину скрыты фатой, голубые глаза сияют, когда она улыбается.

Кольт смотрит на нее так, словно она для него — целый мир.

Я не помню, как мы с Уайаттом выглядели в день нашей свадьбы. Я была беременна и пыталась скрыть это от камер, а он был изолирован от большинства гостей, потому что никто не хотел проявлять излишнюю дружелюбность к новому мужу ДеЛюкс, пока в комнате находился Рейнджер.

У нас с Рейнджером не было свадебного торта. Была лишь фотография, сделанная во время свадебной речи, где я хвасталась тем, насколько мы непобедимы. Я кичилась нашими убийствами, нашей властью и клялась не проявлять милосердия к тем, кто встанет у нас на пути.

Как же я была высокомерна.

— Без бороды, — говорю я. — Ты выглядишь таким молодым.

— Сейчас я выгляжу лучше, — многозначительно говорит он, ставя фотографию на место и беря меня за руку, когда мы идем к окну. Снова идет снег, медленные белые вихри на фоне потемневшей улицы. Мое сердце начинает биться чаще, когда Кольт притягивает меня к себе. — Скажи, что сейчас я выгляжу лучше.

Я ухмыляюсь.

— Сейчас ты выглядишь лучше. — Он одобрительно кивает и опускает губы на мои, обхватив ладонью мой затылок, чтобы откинуть голову назад и углубить поцелуй. На вкус он как тирамису, а пахнет своим одеколоном, и я подаюсь к нему, оставляя нервы и воспоминания на втором плане.

— Черт, обожаю тебя целовать, — рычит он мне в губы.

— Тогда продолжай.

Входная дверь с грохотом захлопывается, и раздается голос:

— Я пришел за раскраской, которая, по-видимому, лучшая из всех раскрасок, что есть у Холли, а учитывая, что их у нее семьдесят тысяч, это...

Уайлдер замирает прямо в дверях гостиной.

Кольт

Мы с Денвер всё еще прижаты друг к другу, моя рука обхватывает ее затылок, вкус ее губ все еще на моих.

Мой брат переводит взгляд с одного на другую, его лицо выражает смесь недоумения и отвращения.

Блядь.

Он качает головой, глаза расширены.

— Какого черта?

Денвер застыла, ее внимание приковано к нему, дыхание сбилось. Она отстраняется от меня.

— Мне... нужно идти.

Я пытаюсь взять ее за руку, но она вырывает ее.

— Денвер...

Она хватает пальто с дивана и делает шаг к Уайлдеру, но останавливается, когда он не отходит в сторону. Его рот то открывается, то закрывается, он чешет шею.

— Отойди, — шепчет Денвер. — Или я сделаю тебе больно.

Он отступает назад и дает ей уйти. Я иду следом, беру ее за руку, когда она открывает входную дверь и переступает порог.

— Денвер, просто дай мне...

— Нет. — Она вырывает руку. — Вот почему я не могла этого сделать. Вот почему я... — Она бросает взгляд мне за спину. — Я не могу так, Кольт. Прости.

Это был мой худший кошмар. Еще до того, как я влюбился в Денвер, мысль о том, что они встретятся снова, не давала мне спать по ночам. Худшим сценарием тогда было, что она его убьет. Теперь же это... Это то, что я потеряю даже те крупицы времени, которые у меня есть с ней.

Холод пробирает до костей, пока я следую за ней по ступеням на тротуар.

— Тот факт, что он существует, не меняет твоих чувств ко мне, и это уж точно, черт возьми, не меняет того, что я чувствую к тебе.

Она разворачивается на каблуках лицом ко мне.

— Его существование меняет всё! Ты знаешь, каково это — быть обвиненной в чьей-то смерти, Кольт? Любить кого-то, а потом слышать, как его лучший друг смотрит тебе в глаза и говорит, что это твоя вина. Потому что я знаю. Я точно знаю, каково это, и всё из-за него.

— Я... я не могу это изменить, Дель.

В ее глазах нет слез. Ни печали, ни отчаяния. Что-то более темное, злое отразилось на ее лице. Снег пошел сильнее, хлопья кружатся между нами на ветру, который подхватывает прядь ее волос и бросает ей на лицо.

— И я не могу изменить того, как сильно хочу вернуться в этот дом и перерезать ему горло за то, что он убивал людей просто потому, что мог.

Она разворачивается и уходит, а я смотрю ей вслед.

Всё внутри меня жаждет пойти за ней, но это бесполезно, когда я не знаю, что сказать, чтобы всё исправить. Прошел почти год, а я до сих пор, черт возьми, не могу ничего исправить.

Один из моих людей на другой стороне улицы ловит мой взгляд, и я киваю ему — безмолвный приказ убедиться, что она доберется до дома в безопасности. Я возвращаюсь в дом. Дверь захлопывается за моей спиной, я прохожу мимо брата в гостиную.

— Ты, блядь, с женой Рейнджера?

— Убирайся, Уайлдер, — говорю я, проводя рукой по лицу, и подхожу к камину.

Его смех звучит недоверчиво.

— Кольт...

— Я не трахаю ее, я в нее влюблен! — ору я на него, а он смотрит на меня так, будто не узнает. Ирония этого момента не ускользает от меня, ведь он для меня уже много лет как чужой.

— Скажи мне, что ты, мать твою, шутишь, — говорит он. — Она хотела убить меня еще недавно.

Мне стоит огромных усилий не разнести мебель, чтобы добраться до него.

— Ты думаешь, я этого не знаю? Думаешь, я не несу груз твоего дерьма каждый божий день? Ты правда думаешь, что мне не приходило в голову, насколько все это, черт возьми, бессмысленно?

Он остается на месте, выглядя разрывающимся между извинением и ненавистью. — Я...

— Что, Уайлдер? Что? Что ты хочешь сказать? Ты сожалеешь? Хотел бы всё изменить? Хотел бы, чтобы ту единственную женщину, которую я полюбил после смерти жены, не отнимали у меня из-за того, что ты устроил истерику и убил полдюжины человек? — Я хватаю журнальный столик и переворачиваю его, свечи, мелки и стаканы разлетаются по комнате. — Скажи мне, как сильно ты, черт возьми, сожалеешь, Уайлдер. За всё, что ты сделал. За то, что сжег маршруты Финна, за то, что чуть не изолировал человека, который нас вырастил, потому что ты не мог смириться с тем, что тебе говорят, что делать. За то, что начал войну, в которой даже не знал, как воевать. Скажи, как ты сожалеешь!

— Я сожалею! — кричит он. — Я говорю это каждый день! Мне жаль, ясно? Мне жаль, но я был... Я... Я потерял Марни, я...

— А я потерял Кэлли. Я потерял Эми. И знаешь, что я сделал? Я наказал себя, а не всех остальных!

— У меня украли жену! — Его глаза стекленеют, голос срывается. — Ты понятия не имеешь, каково это — знать, что она где-то там, ей больно, она нуждается во мне, а я, черт возьми, ничего не могу с этим поделать! Ты знаешь, где Кэлли. Ты знаешь, где Эми. Твоей семьи больше нет, но хотя бы они обрели покой! А как насчет Марни? Где, черт возьми, она? Что они с ней делают? — Он выкрикивает последнее слово в рыданиях. — Это чертовски преследует меня. Я смотрю на Холли и вижу Марни, и понимаю, что ничего не делаю, чтобы ее вернуть. Я в этом доме или у мамы, и я чертовски умираю внутри.

Мое сознание разрывают образы. Денвер, уходящая прочь, Марни, готовящая кофе в тот день, когда ее похитили, Кэлли в родильной палате, Эми на больничной койке. Столько людей, которых мы потеряли. Горе, которое ощущается как дым между нами, проникающий в наши легкие, застилающий разум и омрачающий любое счастье, которое у нас осталось.

Я притягиваю Уайлдера в объятия, и он рыдает мне в плечо, вцепившись в меня.

Денвер права. Он всегда будет здесь. Он всегда будет моим братом. Я не могу отказаться от него, я никогда не смогу. Я не позволю ему сражаться в одиночку, и, может быть, я обрекаю себя на неудачу, позволяя ему полагаться на меня, но я не знаю, что еще делать.