— Нет. — Я делаю шаг ближе. — Я хочу заняться сексом с Ронаном.

Я никогда не видела его глаза такими темными.

— Ладно.

— Ладно.

— Ладно. Занимайся сексом с Ронаном. А я пойду посмотрю, чем занята Эсме.

Я выключаю свет в ванной, показываю ему преувеличенно большой палец вверх и пролетаю мимо него.

У меня перехватывает дыхание, когда он хватает меня за запястье и втаскивает обратно в ванную. Дверь захлопывается, и он прижимает меня спиной к ней, уперев руки по обе стороны от моей головы, и встречается со мной взглядом. В комнате темно, и в маленьком пространстве между нами густо излучается сладкое напряжение. Я иногда забываю, какой он высокий, какой широкоплечий, какой сильный. Его мышцы напрягаются под рубашкой, когда он часто дышит, ни разу не прерывая зрительного контакта.

— Ты не будешь заниматься сексом с Ронаном.

Я вскидываю подбородок.

— И почему же?

— Потому что я не хочу убивать своего лучшего друга за то, что он, черт возьми, дотронулся до тебя.

Мое сердце колотится, щеки заливает жаром, и я разучилась дышать, когда он так близко. Он опускает одну руку вниз по двери, звук получается громким в тишине комнаты. Его ладонь прохладная, когда он обхватывает мою шею, а большой палец проводит по челюсти.

— Ты сказала «одна ночь», так почему ты пытаешься вызвать у меня ревность? — Его глаза — синее пламя, жар, страсть и что-то, чему я слишком боюсь дать имя. Мое тело дрожит от восторга при его прикосновении, и если бы я могла мурлыкать, я бы мурлыкала.

Он прав. Я веду себя несправедливо. Я установила правила, и он имеет полное право встречаться с кем хочет. Это я ухожу, а не он.

— Скажи мне, что это нечто большее, — говорит он тихо. Он выглядит так, словно его сдерживает невидимая сила, его тело так близко к моему, что он мог бы раздавить меня о дверь, если бы захотел. — Скажи мне, что ты моя, пока не уедешь.

Мне не следовало говорить. Не следовало произносить слова, которые вертятся в голове. Не следовало опускаться на колени и умолять его не об одной ночи или двух, а о каждой ночи с этого момента и до вечности.

Смогу ли я? Смогу ли позволить себе попробовать то, что никогда не смогу поглотить целиком? Это опасно, и я в итоге пострадаю.

Но боль и я всегда были лучшими друзьями.

— Я твоя.

Напряжение, его сдержанность, мой контроль — все это лопается. Он быстр, и воздух, который я втягиваю в легкие, горячий, когда его губы встречаются с моими.

Нет времени на сомнения, нет места для его брата или моего мужа. Только тонкая полоска пространства между нами, которую я закрываю, прижимаясь своим телом к его. Он целует меня, а я целую его, и вся эта глупость отступает. Я провожу ладонями вверх по его груди, а он держит мое лицо и пожирает меня. Поцелуй неистовый с обеих сторон, месяцы танцев вокруг того, кто мы есть, рушатся в этот единственный момент.

Его язык касается моего — безмолвная просьба о большем, и я позволяю. Его губы мягкие, тело твердое и сильное, удерживает меня на месте. Мой пульс пульсирует по всему телу, щеки горят от него и от того, что может случиться, что должно случиться, что я хочу, чтобы случилось...

Он отрывает свои губы от моих, наше дыхание смешивается, наши лица все еще близко. Мое бешено бьющееся сердце начинает замедляться, тепло его тела переползает на мое, пока наши взгляды остаются прикованными друг к другу.

— Поехали со мной домой, — шепчет он мне в губы. — Дом пуст. Будем только мы.

Сердце бьется слишком сильно, слишком быстро, но я киваю. Он наклоняется вперед, чтобы поцеловать меня снова, и я кладу палец на его губы.

— Если ты подпустишь Эсме хоть на шаг к себе, я похороню ее в саду.

Он ухмыляется.

У меня нет времени на то, чтобы нахмуриться, прежде чем он целует меня снова. Его ладони скользят вверх по спине под свитером, горячая кожа к горячей коже, а его твердость, плотная и крепкая, давит мне в живот. Я запускаю пальцы в его волосы, страсть нарастает слишком быстро, пламя вспыхивает, и ничто не может остановить его распространение.

— Нам обязательно ждать? — шепчу я, и он качает головой. Мои руки немедленно оказываются на его ремне, расстегивая его, отчаянно стремясь добраться до него, чтобы...

Кто-то стучит в дверь.

— Денвер, ты там? — спрашивает Ронан.

Я сдерживаю смех.

— Да, я буду через минуту.

Кольт хмурится и шепчет одними губами: «Через минуту?»

Я подавляю смех.

— Я скоро выйду, Ронан.

—...Или мне войти? — говорит Ронан.

Я хмурюсь.

— Что?

— Ты тоже это чувствуешь?

Кольт выглядит так, будто готов убить, и я закрываю его рот рукой.

— Ронан, я буду внизу через...

— Впусти меня, Денвер. Давай не будем бороться с этим. Кольт — ничто по сравнению со мной и моей...

Кольт стучит по двери.

— Очень, сука, смешно.

Ронан громко смеется.

— Я знал, что вы там. Перестаньте миловаться и спускайтесь вниз. Десерт готов.

Все разговаривают за обеденным столом, когда мы с Кольтом возвращаемся. Финна заметно не хватает, но Хелена выглядит так, будто на седьмом небе от счастья, наблюдая за нами. Мы едим тирамису и болтаем, как и полагается семье, — о Рождестве и о том, что принесет завтрашний день. Это похоже на любой другой ужин, который у меня здесь был, только масштабнее, шумнее и с бóльшим количеством смеха.

И Кольт держит меня за руку под столом.

Перед уходом Даниэль и Элисон заключают меня в объятия с двух сторон, говоря, что мне лучше быть здесь на Рождество, и я киваю, будто буду, хотя знаю, что это не так. Ронан говорит, что ему завтра нужна помощь на работе, если я готова. Пока Кольт прощается со всеми, я жду снаружи, вдыхая прохладный воздух и снег.

Это был такой идеальный вечер. Тот, который я буду помнить еще долго.

Я улыбаюсь, когда подъезжает машина Финна и он выходит.

— Куда ты уходил? — спрашиваю я.

— По работе, ненадолго. Ты уже уходишь? — спрашивает он, и я киваю. Он целует меня в висок. — Было хорошо видеть тебя здесь.

— Было хорошо здесь побыть.

Его утешение так похоже на отцовское. Легкие отношения между нами, которые хочется сохранить. Он даже пахнет так же: пряный одеколон в смеси с…

Он касается моего подбородка, улыбаясь мне.

— Увидимся завтра.

Я стараюсь не обращать внимания на кровь на его рукаве. На запах железа в смеси с одеколоном. Напоминание о том, что за этими вечерами, за семьей и воспоминаниями мы — не хорошие люди.

Даже близко не хорошие.

Кольт и Финн перекидываются парой слов на улице, но вскоре мы отправляемся пешком к таунхаусу Кольта.

В прошлый раз, когда я здесь была, времени было слишком мало, чтобы оценить уют этого места. Здесь пахнет ванилью, а по стенам и на каминной полке над нерастопленным камином висят фотографии. Диваны большие, обжитые, и повсюду напоминания о Холли. Пушистый розовый плед на диване, туфли у двери, кардиган и игрушки. Кольт по пути убирает разбросанные вещи.

— Прости, я не думал, что у меня кто-то будет.

— Нет, мне нравится, — говорю я. — Мне нравится знать, что она здесь бывала.

Кольт продолжает убираться, и когда он уходит, чтобы принести нам выпить, я подхожу к каминной полке. Там фотографии Холли, Уайлдера с ребенком на руках, ухмыляющегося в камеру, и меня немного потряхивает, когда я вижу его таким. Я видела в его глазах только тьму, дикость, которая казалась неукротимой, особенно в ту ночь. Но здесь он выглядит… счастливым.

Есть еще фотографии Кольта и Уайлдера подростками в хоккейной форме, обнявшихся за плечи, с шальными улыбками. И одно фото маленькой девочки со светло-каштановыми волосами и глазами Кольта.

— Это Эми? — спрашиваю я, когда он возвращается с вином.

Он кивает.

— Да.

— Она такая красивая, — говорю я. — Я думала, у нее будут темные волосы, как у Холли.

— Нет, она была больше похожа на Кэлли, — говорит он, глядя на фотографию. — И вела себя очень похоже. Что странно, учитывая, что они никогда не встречались.