В этом я ошибся? Ставя цену выше семьи? Денвер материалистична, выписки по моей кредитке это доказывают, и в последний год она увлеклась этим больше, чем когда-либо. Наряжаясь. Притворяясь. Делая вид.

Притворяется ли она, что любит меня?

Перед зеркалом выстроились шесть флаконов духов с розовой и персиковой жидкостью, и я подношу один к носу.

— Тебе не нужно так много. Ты всегда хорошо пахнешь.

Денвер улыбается моему отражению.

— Я хорошо пахну, потому что у меня их так много, Мрачный Жнец.

Грудь сжимается, вновь накатывает знакомая тупая боль. Та самая боль, которую я не чувствовал с тех пор, как она убила Уайатта и сбежала.

Я скучаю по ней.

Я иду на свою сторону гардеробной, отодвигая костюмы и коробки из-под часов, чтобы найти простую коробку на дальней полке. Выдвигаю ее, ставлю на центральную тумбу и открываю крышку. Это место, где, как я знал, она никогда не будет искать, несмотря на то что там хранится ключ ко всему.

Настоящее завещание Нико. То самое, в котором он оставил Денвер все, сказав, что она вольна делать с бизнесом что захочет и ехать куда угодно, но если ей кто-то понадобится, пусть обращается к Финну и Хелене Макьюэнам. Письмо, которое он хотел отправить Макьюэнам, чтобы извиниться за то, как он вычеркнул их из жизни до смерти Кары. Письмо Денвер, в котором он говорит, что любит ее, всегда будет любить, и описывает сотню причин, почему гордится ею.

И последняя строчка, которая решила мою судьбу.

Что бы ни говорил Рейнджер Люкс, он будет использовать тебя. Он причинит тебе боль. Не позволяй ему решать что-либо за тебя.

Он ошибался тогда, и он ошибается сейчас. Мои намерения были куда мрачнее, когда я впервые прочитал это письмо, но они изменились в тот же миг, как я увидел ее.

Я люблю ее. Я хочу для нее лучшего. Иногда ее просто нужно направлять в верное русло. Я открываю письмо, которое он прислал мне. Когда я читал его впервые, прошло почти шесть месяцев с тех пор, как я видел Нико в последний раз, и та встреча закончилась тем, что он щеголял с разбитой губой. Я выглядел не намного лучше. Были сказаны вещи, которые я, возможно, не имел в виду. Но он действительно собирался оставить эту жизнь и меня в прошлом.

Рейнджер,

Я обновлял это письмо по меньшей мере раз в год, чтобы оно оставалось актуальным, и жаль, что отношения между нами только ухудшились. Я никогда этого не хотел.

Я думал, когда Аксель вырастет, ты поймешь, почему я хочу уйти, но ты не понимаешь. Я уже говорил тебе это раньше, но, возможно, до тебя дойдет лучше, если ты прочтешь это.

Семья важнее власти.

Денвер — моя семья. Она — моя жизнь. Я подвел Кару, но не подведу нашу дочь. Могу лишь надеяться, что когда ты прочтешь это и меня уже не будет, Денвер и я покинули Сан-Франциско, и она наконец живет нормальной жизнью.

Я прошу тебя только об одном, Рейнджер.

Оставь ее в покое.

Не связывайся с ней. Не приходи к ней. Не предлагай свою помощь.

Позволь моей дочери быть счастливой и свободной от этой жизни.

Сделай для меня это единственное.

Ты был мне как сын. Прости, если я не справился, но я любил и люблю тебя.

Нико

Я решил задолго до того, как прочитал это письмо, что использую Денвер, чтобы разрушить то, что осталось от наследия Нико. В тот момент, когда я узнал о его смерти, мы с Кэлом поехали к его адвокату и привели мой план в действие.

Это письмо лишь разожгло во мне желание причинить ей боль.

Если бы он знал, как всё изменилось, если бы Нико знал, как сильно я её люблю, забрал бы он эти слова назад? Потому что я люблю её. Я защищаю её. Она ни в чём не нуждается.

Разве не этого он для неё хотел?

Я так долго смотрю на телефон, что начинают болеть глаза. Я почти заставляю его зазвонить — чтобы она позвонила, написала, сказала, что возвращается домой.

Экран остаётся тёмным.

Если это подтолкнёт её к краю… что она сделает, когда узнает правду?

Моя хватка ослабевает, и письмо Нико с тихим шелестом падает обратно в коробку. Грудь будто придавливает тяжестью, желудок скручивает болезненным узлом. Стены гардеробной словно темнеют и сдвигаются ко мне, воздух становится горячим. Нет — душным до удушья. Спина и грудь покрываются потом, а сердце… оно колотится, рвётся вперёд, слишком быстро. Слишком, блядь, быстро…

Чёрт.

Я не могу дышать.

У меня что, сердечный приступ?

Я почти вылетаю из гардеробной и выбегаю на балкон, распахивая двери навстречу прохладному воздуху. Он накрывает меня, по коже бегут мурашки, смешиваясь с потом, и я вцепляюсь в перила, пытаясь вдохнуть. Маленькие глотки воздуха заполняют лёгкие.

Рука дрожит, когда я провожу ею по лицу, глядя на территорию, на сад, где Денвер выгуливает Уэссона. Будто чувствуя, что я о нём думаю, по плитке балкона раздаётся стук когтей, и пёс садится у моих ног.

— Я в порядке, — говорю я напряжённым голосом, кладя дрожащую руку ему на голову. — Я в порядке, парень.

Но правда ли это?

Воздух постепенно наполняет лёгкие. Пульс замедляется. Холодная рассудительность накрывает паническое тепло, и я собираю мысли воедино.

Я в порядке. Всё будет в порядке. Денвер вернётся домой, и всё будет в порядке.

— Пошли, парень. — Я хлопаю себя по бедру, и Уэссон следует за мной обратно в спальню. Я закрываю и запираю балконные двери, затем возвращаюсь к бумагам, перебираю их, пока не нахожу тот самый лист — единственный, который способен окончательно разрушить мой брак.

Я кладу его на стеклянную поверхность стола и читаю слова, которые перечитывал уже сотню раз. Не знаю, зачем я его сохранил. Может, надеялся, что Денвер сама его найдёт, и я избавлюсь от этого груза.

Но я буду нести этот груз до самой смерти, если это значит, что она никогда меня не оставит.

Спички звенят, когда я открываю коробок, достаю одну, зажигаю. Пламя дрожит и танцует, когда я подношу его к бумаге.

Белое становится чёрным.

Бумага превращается в пепел.

И правда исчезает.

Денвер

КОЛЬТ: Не верится, что ты променяла меня на еду навынос.

Я: Правда? Тебя удивляет, что еда важнее моего заклятого врага?

КОЛЬТ: Продолжай убеждать себя, что мы враги, Дель. Может, в конце концов сама поверишь.

Я улыбаюсь, глядя в телефон, и фотографирую свою еду, прикусив кончик языка от усердия, чтобы кадр получился удачным. Я слежу, чтобы игрушечная панда тоже попала в кадр.

Хэллоуин. Официально прошло четыре недели с тех пор, как я уехала из Сан-Франциско. Я думала, пробуду здесь неделю, может, две, но чем больше времени я здесь провожу, тем сильнее боюсь возвращаться домой. Понятия не имею, что делать, чтобы все исправить. Рейнджер ничего особо не делает, только постоянно твердит, что мне нужно вернуться, а самое доброе, что он сказал — мы ничего не исправим, если находимся на разных концах страны.

Он прав, но я знаю, как Рейнджер притягивает к себе, знаю, что он заставляет меня чувствовать, как он меня ослабляет — если я окажусь с ним в одной комнате сейчас, я буду настолько подавлена тем, как сильно по нему скучала, что заставлю себя простить. Если он утянет меня на дно, боюсь, я снова стану прежней и не буду бороться достаточно отчаянно за то, чего хочу.

Свою свободу. Свою работу. Свой выбор.

— Кому пишешь?

Я опускаю телефон и смотрю на Льюиса.

— Отправляю фотографии Холли.

— Холли или Кольту?

— Одно и то же. У нее пока нет телефона. — Мой телефон вибрирует, и я хватаю его. Кольт прислал фотографию Холли в костюме панды, и я улыбаюсь, показывая Льюису. — Видишь? Холли.

Я знала, что она будет наряжаться пандой, поэтому, увидев плюшевую панду, не могла не купить ее. Я надеялась отдать ее ей сегодня, но струсила. Наверняка у нее их и так дюжина, да и видела она меня по-настоящему всего один раз. Впрочем, она присылает мне фотографии своих нарядов каждый день, вместе с голосовыми сообщениями о том, как прошел ее день, так что это мило. Мне кажется, мой день становится ярче, когда я получаю от нее весточку.