— Его семейное положение никак не влияет на мою неприязнь к нему. Моя проблема в том, что он ни в коем случае не был достаточно хорош для тебя, и я это видел.

— С двухминутной встречи?

— Да.

— И ты знаешь, кто достаточно хорош для меня?

Я выпрямляюсь и смотрю на нее сверху вниз. Солнечный свет струится сквозь кухонное окно, освещая ее волосы, делая ярче ее глаза и огонь, пылающий в них. У меня возникает желание протянуть руку и коснуться ее, проверить, согрело ли солнце ее кожу, убрать волосы и посмотреть, нет ли того румянца на шее, который иногда появляется, когда мы разговариваем. Мне не нужно пересчитывать веснушки на ее щеках, потому что я делал это дюжину раз, но я замечаю несколько новых.

Возвращение в ее номер отеля той ночью — это воспоминание, которое я похоронил под грузом ее горя. То, что я чувствовал, было последним, о чем я думал, она была на первом месте. Защита ее. Помощь ей. Просто быть рядом.

Но трудно отрицать это притяжение между нами.

Точно так же, как снаружи у ресторана, эти чувства с ревом вырываются на поверхность, подавляющее, удушающее желание коснуться ее, поцеловать, подхватить тот момент, который мы не должны были разделять все эти недели назад. Мой пульс учащается, задняя часть шеи теплеет, и мой инстинкт коснуться ее побеждает тысячу причин, почему я не должен этого делать.

Я обхватываю ладонью ее щеку, ее кожа теплая, и ее огонь утихает. Выражение ее лица смягчается, и она накрывает своей рукой ту, что я положил ей на щеку, удерживая ее на месте.

Входная дверь с грохотом закрывается, и она натыкается на кухонный табурет, отстраняясь от меня. Ее глаза расширяются, и она выглядит так, будто ищет слова, которые никто из нас не может найти.

— А вот и вы, — говорит Финн. — Чарли сказал, что возникли проблемы.

Я прочищаю горло.

— Легко исправили. Кто-то перехватил поставку. Он мертв.

Он выдыхает.

— Чертовы дилетанты. Ты в порядке, Денвер?

Она кивает.

— Нормально. Просто собираюсь принять душ и... душ. — Она вылетает из комнаты, и Финн провожает ее взглядом с озадаченным выражением лица.

— С ней все в порядке? — спрашивает он. В ответ я лишь выдыхаю. — Наверное, не лучшее время, чтобы сказать ей, что мне звонил Рейнджер.

Моя кожа внезапно нагревается по совершенно другой причине.

— Что он сказал?

— Именно то, что я ожидал. Отправь ее домой, или я пожалею, если не сделаю этого сам. — Он скрещивает руки на груди. — Я напомнил ему, с кем он разговаривает. Он напомнил мне, чью жену я забрал.

Забрал. Конечно, он будет видеть это именно так. Рейнджер, вероятно, убедил себя, что во всем этом виноват Финн.

— Чем закончился разговор?

Он выдыхает.

— Он сказал, что к Рождеству она либо вернется в его дом, либо он придет и заберет ее.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что если он попытается сделать что-то, чего она не хочет, я его убью. Племянник он или нет.

Он не шутит. Я видел, как сильно он привязался к Денвер за последние несколько недель. Теперь она одна из нас, нравится это Рейнджеру или нет, и если он ступит в этот город, он не покинет его живым, если только Денвер не уйдет по своей воле. А она не уйдет.

— Скажу ей завтра, — говорит он, выходя из комнаты.

Еще один груз на ее плечи, но она заслуживает знать. Впрочем, было бы хорошо, если бы у нее появилось хоть что-то, чего можно ждать с нетерпением. Так что я это устрою.

Я отправляю сообщение.

Я: Если мне захочется посетить Западное побережье, когда я смогу застать его врасплох?

Я жду, сообщение быстро прочитано. Появляются три точки.

ОДИН: Завтрашнее утро может быть веселым.

Я ухмыляюсь и набираю номер Чарли. Он отвечает:

— Да?

— Хочешь кое-кого взбесить?

Рейнджер

Мои костяшки снова и снова врезаются в кости. Кровь брызжет на холодный цементный пол. Человек, которого я избиваю, всхлипывает и умоляет остановиться, говорит, что ничего не знает, но я и так это знаю. Не поэтому я продолжаю его бить.

Я бью его, потому что потерял всё, а наказать того, кто это забрал, я не могу.

Мышцы горят. Костяшки разбиты в кровь. Но я продолжаю бить, погружаясь в красную дымку, в кровь, в ярость, которой я никогда раньше не чувствовал. Я думал, что моя ревность достигла пика с Уайаттом и Итаном, но это делает ровно то, о чем говорила Денвер. Она гноится.

Голос Кэла пробивается сквозь туман, и я перестаю бить, дыхание холодит грудь, рубашка прилипла к телу.

— Он мертв.

Я смотрю на человека. На тело. На труп, у которого больше нет лица.

Я выпрямляюсь.

— Избавься от него.

Джей-Джей делает то, о чем я прошу, без вопросов, а я хватаю куртку со стоящего рядом стула, выхожу из склада и направляюсь к машине.

Кэл везет нас домой, а я смотрю в окно. Проверяю телефон на наличие сообщений от нее, но их нет. У меня бесконечное количество контактов под именем «Моя жена», потому что она постоянно меняет номер. Я звоню на каждый из них каждый день. Она никогда не отвечает. Никогда не перезванивает.

Я не еду к ней только потому, что хочу, чтобы она снова захотела меня. Я хочу, чтобы она одумалась и поняла: я сделал то, что сделал, потому что у меня не было выбора. Ребенок Уайатта никогда не был вариантом. По мере того как протекала ее беременность, она все больше вещей пускала на самотек. Его поздние возвращения. Его исчезновения. То, как он с ней обращался. Она прощала его, потому что всегда была бы связана с ним, а это было неприемлемо.

И я всегда следил за Тео. Я убедился, что семья, в которую он попал, — хорошие люди, люди не такие, как мы. Я сделал все, что мог, чтобы убедиться, что он в безопасности и счастлив, а это больше, чем Уайатт когда-либо сделал бы для своего чертова сына.

Нам нужно было начать все сначала. Я сделал это ради нее. Ради нас.

Она это увидит. И она вернется домой.

— Я беспокоюсь о тебе, — тихо говорит Кэл.

Он останавливает машину у дома. Я игнорирую его, заходя в свой дом, который без нее — просто оболочка. Это кирпич. Это дерево. Это мебель и воспоминания. Это не она.

На прошлой неделе я чуть не сжег его дотла. Я зажег спичку и смотрел, как она гаснет. Может быть, поэтому она не вернулась — из-за этого места. Может быть, здесь слишком много воспоминаний. Мы могли бы купить другое место. Квартиру в городе. Или дом где-нибудь далеко. Мы могли бы забрать Тео, и она стала бы ему мамой. Может, она даже сказала бы мне, где Аксель.

Я присаживаюсь в прихожей.

— Уэссон, мальчик.

Дверь за мной закрывается. Кэл говорит:

— Рейнджер, ты не можешь продолжать так жить.

Я жду звука когтей по мрамору.

— Уэссон, иди сюда. Мы пойдем на прогулку.

— Рейнджер...

Я ударил его раньше, чем успел отговорить себя от этого.

Мои костяшки снова разбиваются в кровь, когда они встречаются с его челюстью, и он падает на землю, звук глухо отдается в пустой прихожей. Вина должна была бы просочиться в меня, даже самая малость напомнила бы мне о моей человечности, но единственное, что я чувствую, — это желание ударить его снова.

Я стою над ним, моим другом, моим единственным другом.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты возил меня. Чтобы присматривал, если нужно. Я не плачу тебе за то, чтобы ты, черт возьми, нянчился со мной. — Я отворачиваюсь и шагаю по дому. — Уэссон!

Я останавливаюсь, заметив, что дверь моего кабинета открыта. Я никогда не оставляю ее открытой. Медленно приближаясь, я толкаю ее сильнее. За моим креслом, опираясь руками на спинку, стоит Кольт Харланд.

Человек, который удерживает мою жену от меня. Который однажды спас ее и думает, что она его. Нет. Она моя. Никто не смеет забирать ее у меня.

Он улыбается.

— Добрый день, Рейнджер.

Чарли Каллахан прислонился к дальней стене. Он хорошо известен в нашем мире, и из отчетов о Денвер ясно, что она наняла его и его людей, чтобы они обеспечили ее безопасность. На подоконнике сидит светловолосый парень, пистолет покоится у него на бедре, один из самых близких людей Кольта. Кажется, его зовут Таф.