— Тебя, блядь, стучать не учили?

Он ухмыляется мне:

— После твоих восьми лет воздержания максимум, о чем мне стоило беспокоиться, — это застукать тебя за дрочкой.

— Проваливай, Уайлдер!

Он поднимает руки и выходит из комнаты. Из-под одеяла выглядывают серые глаза.

— Извини. — Я целую ее и выбираюсь из постели, натягивая спортивки и футболку. — Даже не думай одеваться.

— Слушаюсь, сэр, — доносится ее голос, когда я закрываю дверь.

Уайлдер на кухне, он выглядит одновременно самодовольным и радостным за меня. Я тычу в него пальцем.

— Ни единого гребаного слова. Зачем тебе моя машина?

— Потому что Холли сказала, что хочет сегодня прокатиться на «громкой тачке».

Я бросаю ему ключи и включаю кофемашину.

— Заправь полный бак, прежде чем вернуть. — Я разминаю плечо, и он следит за моими движениями.

— Что за гримаса боли?

Я качаю головой.

— Это долгая история. Расскажу позже.

Он показывает большой палец и замирает, когда оборачивается.

Появилась Денвер. Ее волосы растрепаны, она теребит край моей футболки пальцами.

— Доброе утро.

Уайлдер поигрывает ключами в руках.

— Доброе. Что ты сделала с моим братом? У него его фирменная уродливая мина от боли.

Она переминается с носка на пятку.

— В него стреляли.

— Снова? — Уайлдер смотрит на меня. — Людям нужно либо лучше целиться, либо оставить тебя в покое, блядь.

Я что-то ворчу в знак согласия, разливая кофе по двум чашкам. Денвер подходит и встает рядом со мной, с телефоном в руке.

— Я сейчас позвоню Акселю насчет свадьбы.

— Хорошо. — Проходя мимо, она целует меня, и я не могу удержаться, провожая ее взглядом, пока она выходит на улицу.

— Свадьба? — спрашивает Уайлдер. — А вы быстрые.

Я усмехаюсь в свою чашку.

— Не наша.

По крайней мере, пока нет.

Уайлдер глубоко вздыхает.

— Как же все изменилось за год.

Год. Неужели прошел целый год с тех пор, как Уайлдер расстрелял свадьбу Денвер? Когда он орал на меня, что она это заслужила, как и Рейнджер, и что он ни о чем, черт возьми, не жалеет. Он был вне себя от горя и гнева, нес полную чушь, выкрикивая это мне в трубку.

Наш мир раскололся в тот день.

Спустя месяцы я позвонил Денвер и велел ей оставить моего брата в покое.

Она ответила, что встретит меня на поле боя, и она это сделала. Я просто и в мыслях не допускал, что мы окажемся на одной стороне.

— Я люблю тебя, Уайлдер, — говорю я. — Ты же это знаешь?

Он фыркает:

— Неудачник.

Я закатываю глаза, и тут звонит мой телефон. Номер незнакомый, но я отвечаю, надеясь, что это насчет самолета Рейнджера.

— Кольт Харланд.

— Привет, Кольт, — произносит мужчина легким тоном. — Как проходит утро?

Я хмурюсь, а Уайлдер с интересом наблюдает за мной.

— Кто это?

— Это Винс. Ты же помнишь меня, верно? Не так давно ты сломал мне несколько костей. Не говори, что забыл.

Я закатываю глаза.

— Винс, чего тебе надо? Все еще проблемы с заказом столиков?

— Не-а, то была разовая проблема, — говорит он. — Но у меня к тебе вопрос. Потешь мое любопытство. Каково это — трахать Денвер Люкс?

Я выпрямляюсь, чувствуя, как страх пробегает по позвоночнику, я наблюдаю за Денвер через заднее окно. Она говорит по телефону и смеется.

— Она выглядит чертовски мило. Это хоккейная джерси? Молюсь о легком ветерке.

Я щелкаю пальцами, чтобы привлечь внимание Уайлдера, и прикрываю трубку рукой:

— Звони Финну.

— Финн ни хера не сможет сделать, Кольт, — говорит Винс. — А теперь, давай-ка поломаем кости, а?

А затем не остается ничего, кроме темноты, жара и рева в ушах, когда мир вокруг нас взлетает на воздух.

Денвер

Потирая руки, чтобы унять дрожь от холода, я набираю номер Акселя, и он отвечает почти мгновенно.

— Идеально вовремя! Я как раз еду домой.

Я усмехаюсь.

— Хорошо. Слушай, а можно мне взять с собой на твою свадьбу еще одного человека?

Он радостно вскрикивает, и я смеюсь.

— Да! Ты правда приедешь?

— Правда.

— Если только этот «плюс один» не отец, то я только за, — говорит он. — Мы думаем об августе. Жара немного спадет, так что ты не превратишься в вареного рака на солнце.

Я цокаю языком.

— Я скупаю акции компаний по производству солнцезащитного крема. Все будет в порядке.

— Здесь солнце печет иначе. Я первые три месяца ходил розовым.

Я смеюсь.

— Ну…

Меня обдает жаром. Меня подбрасывает в воздух, я с силой врезаюсь спиной во что-то твердое, голова откидывается назад и бьется о жесткую поверхность. Перед глазами вспыхивают искры, лицо сдавливает, пока во рту не появляется вкус крови. В ушах стоит визг, нос забивает дымом, и тьма кажется непреодолимой, но такой уютной, такой близкой, такой…

Автомобильные сигнализации впиваются в мозг. Я моргаю, глядя в синее небо, на меня сыплются камни и пыль. Дым пятнает небосклон, который должен был быть чистым, и я пытаюсь пошевелиться, повернуться на бок, но в плече вспыхивает такая боль, что я вскрикиваю.

Я кашляю и отплевываюсь от пыли, пытаясь сфокусировать взгляд, дюйм за дюймом разворачиваясь к дому Кольта.

Половины здания нет.

Нет. Нет, нет, нет.

— Кольт. — Я пытаюсь выкрикнуть его имя, но горло не слушается. Одной уцелевшей рукой я волоку себя по обломкам, пытаясь добраться до дыры, пробитой в задней части дома.

Светильники качаются на проводах, верхний этаж теперь полностью открыт, кровать из комнаты наверху свисает в образовавшемся проеме. Электрические искры шипят и кусаются, извивающиеся провода все еще содрогаются после взрыва.

Остров. Он был за кухонным островом.

Каждый рывок — это агония. Я стискиваю зубы, от вкуса крови хочется вырвать, но я игнорирую это. Игнорирую все мольбы организма отдохнуть и поддаться тьме. По затылку стекает что-то теплое, но я не могу об этом думать. Я должна оставаться в сознании. Я должна найти Кольта.

Я издаю стон, когда вижу его. Он лежит под обломками. Его кожа белая от пыли.

— Кольт, — вскрикиваю я, рука превратилась в лохмотья из-за битого стекла и камней. Я касаюсь его лица. — Кольт, пожалуйста, проснись. Одна сторона его лица залита кровью, и слезы обжигают мне глаза, когда я шепчу его имя снова и снова. — Пожалуйста, не оставляй меня. Пожалуйста… — Мои губы дрожат, горло горит, и мой мир рушится. — Не оставляй меня.

Тьма окутывает меня. Зрение затуманивается от слез и боли. Столько боли. Я кладу голову ему на грудь, мое тело оседает рядом с ним. Обломки смещаются под моей спиной, когда я закрываю глаза. Всего на секунду. На минуту.

И в тихом тумане моего разума я слышу сирены.

— Они едут, — говорю я ему в грудь. — Мы можем подождать. Они едут. Не засыпай. Они едут. — Я расслабляюсь, прижимаясь к нему, и боль отступает. Я открываю глаза: вокруг нас медленно кружатся хлопья пыли, а утреннее солнце превращает место катастрофы в облако парящих в воздухе алмазов. Я дышу медленно. Все медленнее.

Я отдохну.

Всего одну минуту.

Себастьян

Тихое утро, но бесконечно долгая ночь. Я провожу рукой по лицу, тело ломит, в голове ни капли усталости — лишь гул от бесконечного плохого кофе и мыслей, которые не дают покоя. Правильно ли я прочитал карту? Достаточно ли быстро обработал рану пациента с огнестрелом? Выключил ли я, блядь, плиту?

Висок пульсирует. Все те же бесконечные думы и тревоги, которые, как я надеялся, немного утихнут со сменой побережья.

Побег. Именно так Зик назвал то, что я сделал. Побег от воспоминаний, от утраты, от посещения могилы, на которую мне не хватает смелости принести цветы. Зик был отчасти прав, но я бежал не только от этого. Я бежал от нее.

От тех ужасных слов, что я наговорил. От того, как я винил ее. От слов, которые мне не хватает сил забрать назад, какими бы несправедливыми они ни были.